Замечательные и загадочные личности XVIII и XIX столетий (репринт, старая орфография): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вскорѣ, однако, разнеслась молва, что новорожденный младенецъ не сынъ короля, и появленіе его на свѣтъ стали объяснять такимъ образомъ. Говорили, что Густавъ III, не пользуясь правами супруга, уговорилъ королеву сблизиться съ самымъ искреннимъ его другомъ, красавцемъ барономъ Мункомъ. Но королева, воспитанная въ правилахъ строгой нравственности, не рѣшилась на это. Король продолжалъ убѣждать ее, настаивая на интересахъ государства и королевской фамиліи, требовавшихъ появленія на свѣтъ наслѣдника престола. Наконецъ, молодая королева согласилась съ тѣмъ только условіемъ, чтобъ бракъ ея съ королемъ былъ расторгнутъ и чтобы послѣ этого она сдѣлалась законной супругой барона Мунка. Густавъ III принялъ предложеніе королевы, и сохранилось извѣстіе, что въ тотъ день, когда онъ праздновалъ свое примиреніе съ королевою, былъ совершенъ бракъ ея съ барономъ Мункомъ, послѣ чего въ обычный срокъ родился наслѣдникъ шведской короны. Въ память этого событія король заказалъ статуи двухъ извѣстныхъ въ древности друзей Кастора и Поллукса, изъ которыхъ одному ваятель долженъ былъ придать черты короля Густава III, а другому черты барона Мунка.

Разсказъ объ обстоятельствахъ рожденія короля подтверждается письмомъ Екатерины къ Гримму, отъ 5-го апрѣля 1795 года. Сообщая, что Армфельду было извѣстно о томъ, что умирающій Густавъ III поручилъ Екатеринѣ своего сына, она добавляетъ: что Армфельдъ зналъ также и о томъ, что Екатерина еще и прежде принимала сторону этого ребенка противъ всѣхъ враговъ и говорила покойному королю и всѣмъ, кто только хотѣлъ слушать, что если отецъ признаётъ ребенка за своего сына, то никто ужъ не имѣетъ права оспаривать этого, тѣмъ болѣе, что король имѣетъ болѣе власти, чѣмъ всякій другой отецъ.

Густавъ III чрезвычайно заботился о сынѣ бывшей своей супруги, и старался на каждомъ шагу окружать его королевскою пышностію. За ребенкомъ былъ самый тщательный уходъ. Рѣдко вывозили его изъ дворца на прогулку, да и то въ сопровожденіи отряда легкой кавалеріи. Особенное вниманіе было обращено на физическое воспитаніе маленькаго принца, и для того, чтобы закалить здоровье ребенка, его каждый день опускали въ самую холодную воду и держали въ ней до тѣхъ поръ, пока тѣло его дѣлалось совершенно синимъ. Едва лишь сталъ подростать Густавъ-Адольфъ, какъ король началъ возить его съ собою по всѣмъ областямъ Швеціи, гдѣ малюткѣ воздавали королевскія почести.

Воспитателемъ Густава IV былъ сперва баронъ Спарре, пожалованный, при полученіи такого важнаго назначенія, сенаторомъ; но баронъ не отличался способностями по педагогической части, а между тѣмъ стремился къ тому, чтобы безусловно распоряжаться и воспитаніемъ и личностію ввѣреннаго его попеченіямъ ребенка. Вслѣдствіе этого между королемъ Густавомъ III и барономъ Спарре происходили безпрестанныя столкновенія, окончившіяся тѣмъ, что Спарре былъ, въ 1788 году, замѣненъ графомъ Гилленштольпе, помощникомъ котораго былъ назначенъ графъ Вонде. Затѣмъ воспитатели подроставшаго принца мѣнялись довольно часто, и послѣднимъ былъ баронъ Армфельдъ. Всѣ они чрезвычайно ошибочно вели нравственное развитіе мальчика, неустанно внушая ему, что онъ призванъ провидѣніемъ властвовать надъ народомъ, который безусловно долженъ повиноваться его волѣ. Въ то же время духовные наставники королевича вселяли въ него религіозный фанатизмъ лютеранскаго склада, указывая ему на превосходство лютеранской церкви надъ всѣми христіанскими вѣроисповѣданіями. Они погружали его въ лютеранскій мистицизмъ, занимаясь съ нимъ толкованіями пророчествъ и апокалипсиса. Особенную ненависть внушали ему наставники къ греческой церкви и, подъ вліяніемъ ихъ толковъ, Густавъ смотрѣлъ на нее не только какъ на церковь, соотвѣтствующую менѣе чѣмъ католическая основамъ христіанскаго ученія, но почти какъ на какую-то представительницу языческой религіи. Наставники принца, между прочимъ, научили его смотрѣть на французскій народъ, не покорявшійся передъ королевскою властію, какъ на звѣря-чудовище, предреченнаго сочинителемъ апокалипсиса и который впослѣдствіи, по пророчеству Даніила, долженъ быть стертъ съ лица земли никѣмъ инымъ, какъ имъ, Густавомъ. Они убѣждали его въ томъ, что Анкарстремъ рѣшился на цареубійство по наущенію французскихъ террористовъ. На восьмомъ году отъ рожденія, Густавъ былъ отданъ въ упсальскій университетъ, и тотчасъ же тамъ заговорили о немъ, какъ о какомъ-то небываломъ еще чудѣ, а на двѣнадцатомъ году отъ рожденія онъ былъ избранъ канцлеромъ этого ученаго и учебнаго учрежденія.

Смерть Густава III застала его преемника только четырнадцатилѣтнимъ подросткомъ. Разсказываютъ, что въ предсмертномъ горячечномъ бреду короля вырывались слова, намекавшія на таинственное происхожденіе его наслѣдника. Съ своей стороны шведскіе вельможи хотѣли отстранить Густава-Адольфа отъ короны, предложивъ ее герцогу Зюндерзіанландскому съ тѣмъ условіемъ, чтобъ онъ утвердилъ конституцію 1772 года. Но раздоръ въ этой партіи и нежеланіе регента произвести такой переворотъ сохранили корону за Густавомъ ІV.

При такой подготовкѣ воспитаніемъ, о которой мы сейчасъ сказали, юноша-король ѣхалъ въ Россію безъ твердоопредѣленныхъ намѣреній. Онъ былъ предупрежденъ противъ религіи своей невѣсты, и бракъ его съ русскою великою княжною долженъ былъ главнымъ образомъ, а пожалуй и единственно, зависѣть отъ того впечатлѣнія, какое произведетъ красота невѣсты на его слишкомъ еще молодое сердце. Но регентъ твердо рѣшился противодѣйствовать предполагаемому браку и едва ли не затѣмъ только и отправился въ Петербургъ, чтобъ надѣлать императрицѣ самыхъ чувствительныхъ непріятностей.

Пріѣхавъ въ Петербургъ 13-го августа 1796 года, король и регентъ остановились въ домѣ шведскаго посланника, барона Стединга.

Въ эту пору великой княжнѣ шелъ только четырнадцатый годъ. Она была высока ростомъ и чрезвычайно стройна. Черты лица ея были правильны, а роскошные локоны пепельнаго цвѣта придавали особую прелесть ея необыкновенно свѣженькому личику. Въ продолженіе четырехъ лѣтъ она много хорошаго наслышалась о Густавѣ, и онъ въ ея еще дѣтской головкѣ былъ предметомъ первой любви и первыхъ дѣвическихъ мечтаній. Густавъ не выдавался поразительною, красотою, но былъ миловидный юноша: высокій ростомъ, прекрасно сложенный и отличался благородною осанкой. Что-то гордое, самоувѣренное, было во всей его фигурѣ. Вообще же онъ былъ очень привлекателенъ, соединяя въ себѣ и простоту юноши, и величіе короля.

Всѣ въ Петербургѣ знали, зачѣмъ собственно пріѣхалъ Густавъ, и какъ, только разнеслась вѣсть объ его прибытіи, весь городъ пришелъ въ движеніе: всѣ желали взглянуть на него не только какъ на короля, но и какъ на жениха.

Екатерина была чрезвычайно довольна начавшимся сватовствомъ и въ знакъ своего особеннаго благоволенія пожаловала упомянутому уже нами французу Крестину, негласно занимавшемуся этимъ дѣломъ, 300 душъ крестьянъ и чинъ надворнаго совѣтника.

Государыня, жившая до пріѣзда въ Царскомъ Селѣ и заранѣе извѣщенная о прибытіи Густава королевскимъ шталмейстеромъ графомъ Швериномъ, поспѣшила пріѣхать въ Петербургъ и, проживъ нѣсколько дней въ Таврическомъ дворцѣ, переселилась въ Зимній дворецъ, чтобы принять тамъ короля и давать въ Эрмитажѣ въ честь его блестящіе праздники. При первомъ свиданіи съ Густавомъ она была отъ него въ восхищеніи, и, какъ говорила своимъ приближеннымъ, сама влюбилась въ него.

Сообщая Гримму о пріѣздѣ Густава, императрица писала, что онъ имѣетъ величественную и привлекательную наружность, что на лицѣ его выражаются умъ и пріятность. По словамъ Екатерины, онъ былъ «рѣдкій молодой человѣкъ» и безъ сомнѣнія — добавляла она — въ настоящее время ни одинъ тронъ въ Европѣ не можетъ похвалиться такими надеждами, какъ шведскій. Съ добрымъ сердцемъ король, по наблюденію императрицы, соединялъ утонченную вѣжливость, благоразуміе и сдержанность, болѣе нежели сколько можно было бы ожидать, судя по его лѣтамъ. Короче сказать, Екатерина находила Густава очаровательнымъ юношею. Нѣсколько позднѣе она такъ описывала короля: «наружность его прелестна, черты лица прекрасныя и правильныя, глаза большіе и живые, осанка величественна, онъ довольно высокъ ростомъ, но худощавъ и проворенъ. Онъ любитъ прыгать и танцовать и вообще охотникъ до тѣлесныхъ упражненій, въ которыхъ проявляетъ ловкость». Екатерина считала его лучшимъ изъ всѣхъ современныхъ ей государей, подающимъ большія надежды, и думала, что ему не достаетъ только опытности и обстановки умными людьми.

Одновременно съ этимъ, графъ À. Р. Воронцовъ въ тагихъ словахъ описываетъ Густава IV: «король строенъ, средняго роста, волосы у него рыжіе; въ физіономіи его особенно выдаются большіе глаза подъ цвѣтъ волосъ, по они выражаютъ только хладнокровіе».

Представляясь въ первый разъ императрицѣ, король, почтительно подойдя къ ней, хотѣлъ поцѣловать у ней руку, но государыня не допустила его до этого.

— Я никогда не забуду — сказала Екатерина, что графъ Гага — король.

— Если ваше величество — возразилъ па это находчивый юноша — не желаете дозволить мнѣ такой чести какъ императрица, то дозвольте, по крайней мѣрѣ, эту честь какъ женщина, къ которой я исполненъ не только уваженія, но и удивленія.

Затѣмъ Густаву предстояло свиданіе съ Александрой, а у ней въ ту пору, какъ нарочно, было большое горе. 14-го числа пропала ея собачка, и она проплакала весь вечеръ этого дня и все слѣдующее утро. Глаза ея отъ слезъ сдѣлались красны, и воспитательница великой княжны, баронесса Ливенъ, при видѣ такой бѣды, по словамъ императрицы, чуть не умерла со страха.

Но вотъ наступила минута первой встрѣчи Густава и Александры. Сердце подсказывало жениху и невѣстѣ, что за ними есть маленькій грѣшокъ, такъ какъ они уже заочно были влюблены другъ въ друга, а теперь имъ приходилось выдать эту тайну въ ту минуту, когда глаза всей придворной толпы съ такимъ любопытствомъ были устремлены на нихъ. При встрѣчѣ невѣсты король покраснѣлъ, а на щекахъ великой княжны вспыхнулъ тотъ жгучій румянецъ юности, отъ котораго въ глазахъ выступаютъ слезы. Оба они смѣщались, застыдились и не могли промолвить другъ другу ни одного слова, но императрица ободрила ихъ, отрекомендовавъ взаимно и жениха и невѣсту.

Король чрезвычайно полюбился всѣмъ: онъ былъ вѣжливъ, простъ и обходителенъ, каждое слово его было обдуманно; онъ обращалъ вниманіе на серьезные предметы, и разсудительные его разговоры казались даже несвойственными его юношескому возрасту; при всякомъ случаѣ онъ обнаруживалъ познанія, свидѣтельствовавшія объ его тщательномъ воспитаніи. Степенность, подобающая его высокому сану, не покидала его ни на минуту. Вся пышность императорскаго двора, которую старались выставить передъ нимъ, повидимому, нисколько не поражала его. При многочисленномъ и блестящемъ дворѣ Екатерины онъ не стѣснялся нисколько — и держалъ себя гораздо развязнѣе и находчивѣе, нежели его сверстники, великіе князья Александръ и Константинъ Павловичи. Сама императрица — по свидѣтельству современника Массона, участвовавшаго въ воспитаніи великихъ князей — съ грустью высказывала въ кругу близкихъ ей лицъ, что она видитъ большую разницу между королемъ и своимъ младшимъ внукомъ Константиномъ. Графъ Гага не только понравился, но и расположилъ къ себѣ всѣхъ, что — какъ замѣчаетъ Екатерина въ одномъ изъ своихъ писемъ къ Гримму — случается въ Петербургѣ очень рѣдко.

Графъ А. Р. Воронцовъ писалъ о немъ слѣдующее: «Король говоритъ мало, ничего не скажетъ не кстати, голосъ его басистый и монотонный. Онъ пристрастенъ къ военному искусству и желаетъ подражать Карлу XII. Съ тѣхъ поръ, какъ король въ Петербургѣ, онъ еще ни разу не улыбнулся».

Въ числѣ лицъ, поспѣшившихъ выразить свое сочувствіе новоприбывшему гостю, былъ и Державинъ, который въ видѣ надписи къ портрету графа Гага, сочинилъ слѣдующее изящнольстивое четверостишіе:

Говоря о королѣ, нужно упомянуть и объ его спутникѣ — явившемся, какъ мы сказали, подъ именемъ графа Ваза. Графъ Воронцовъ въ письмѣ къ брату своему въ Лондонъ отзывался о регентѣ въ слѣдующихъ словахъ: «дядя короля смахиваетъ на тарлатана. Съ игривостью ума онъ соединилъ манеры полишинеля, и это придаетъ ему видъ стараго шалуна».

Совсѣмъ иначе отзывается о регентѣ Массонъ. Онъ пишетъ: «регентъ, повидимому, любовавшійся своимъ питомцемъ, когда ему расточали похвалы — человѣкъ очень малаго роста; манеры его непринужденныя, обращеніе вѣжливое, съ виду онъ наблюдателенъ и хитеръ, въ глазахъ свѣтится много ума. Все, что онъ говоритъ, обнаруживаетъ въ немъ человѣка разсудительнаго; рѣчи его заставляютъ призадумываться».

Въ то время, когда переговоры о бракѣ велись въ Петербургѣ дипломатическимъ порядкомъ, самъ Густавъ счелъ нужнымъ открыться императрицѣ въ своей любви къ ея внучкѣ.

Черезъ нѣсколько дней послѣ своего пріѣзда, онъ былъ приглашенъ на обѣдъ къ государынѣ въ Таврическій дворецъ. Послѣ стола императрица вышла въ садъ и сѣла на скамейку подъ деревьями. Король тоже пришелъ туда и присѣлъ возлѣ нея. Остальное общество пило кофе въ нѣкоторомъ отдаленіи на лужайкѣ. Увидя себя на-единѣ съ императрицею, Густавъ сказалъ, что пользуется этой удобной минутой, для того, чтобъ открыть передъ ней свое сердце, и послѣ нѣкотораго замѣшательства высказалъ, что чувствуетъ непреодолимую любовь къ Александрѣ Павловнѣ и желалъ бы жениться на ней.

Такое заявленіе какъ нельзя болѣе пришлось по душѣ Екатеринѣ, но вмѣстѣ съ тѣмъ, помимо другихъ препятствій политическаго свойства, она сочла нужнымъ напомнить сватающемуся жениху о томъ затрудненіи, въ какое онъ ставитъ ее и великую княжну, имѣя разомъ двухъ невѣстъ.

Императрица сказала, что, по дружбѣ къ королю, она выслушала его сердечныя объясненія, но что прежняя его помолвка съ принцессой мекленбургской не позволяетъ ему сдѣлать новое предложеніе, пока имѣетъ силу прежнее. Король согласился съ справедливостію такого замѣчанія, но все-таки просилъ императрицу дать предварительное согласіе на его предложеніе и до времени хранить все дѣло въ глубокой тайнѣ.

Императрица потребовала нѣсколько дней на размышленіе, а между тѣмъ поспѣшила увѣдомить родителей невѣсты, жившихъ въ Гатчинѣ, о предложеніи, сдѣланномъ ихъ дочери.

Теперь передъ нами открывается закулисная сторона начавшагося сватовства. Въ семействѣ Екатерины, какъ и въ каждомъ семействѣ заурядныхъ смертныхъ, начались хлопоты, близко напоминающія обыкновенную ловлю жениха, не смотря на ту величавую обстановку, посреди которой являлось подобное предпріятіе въ настоящемъ случаѣ. Бабушка и мать невѣсты сильно волнуются, стараются сблизить молодую парочку, заботливо слѣдятъ за женихомъ, принимая къ сердцу и толкуя по-своему каждое его слово. Молоденькая великая княжна является обыкновенной дѣвушкой-невѣстой, ей нѣтъ ни до чего дѣла, у ней въ мысляхъ одинъ только женихъ, все прочее на время забыто, забыта и ненайденная еще, прежде такъ горько оплакиваемая, собачка.

Среди всѣхъ этихъ семейныхъ тревогъ оставался спокоенъ по-прежнему родитель невѣсты, великій князь Павелъ Петровичъ, который постоянно держался вдали отъ двора. Онъ жилъ и теперь, какъ и прежде, въ Гатчинѣ, занимаясь тамъ, какъ и всегда, воинской экзерцировкой и вахтъ-парадами. Въ продолженіе шестинедѣльнаго пребыванія короля въ Петербургѣ, онъ не болѣе трехъ разъ пріѣзжалъ въ столицу. При дворѣ на него обращали мало вниманія, а самъ онъ, какъ казалось, не слишкомъ безпокоился о предстоящемъ бракѣ его дочери, предоставивъ весь вопросъ объ этомъ на усмотрѣніе великой княгини и императрицы. Блестящая свита короля не приглянулась и не полюбилась Павлу Петровичу. Ему крѣпко не нравилось, что шведы вмѣсто того, чтобъ надѣвать мундиры, ходили въ новомодныхъ фракахъ, замѣняя трехуголки круглыми шляпами — этимъ ненавистнымъ для него революціоннымъ головнымъ уборомъ. Такой только «гнусной» одежды вполнѣ было достаточно для того, чтобъ охладить Павла Петровича къ пріѣзжимъ гостямъ, и онъ, человѣкъ прямодушный, врагъ всякаго притворства, обходился съ ними не слишкомъ любезно, и только частыя внушенія императрицы сдерживали его въ предѣлахъ вѣжливости, такъ строго требуемой придворнымъ этикетомъ. Король тоже не чувствовалъ симпатіи къ будущему своему тестю и только дважды навѣстилъ его: одинъ разъ въ Гатчинѣ, а другой — въ Павловскѣ.