Замечательные и загадочные личности XVIII и XIX столетий (репринт, старая орфография): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пріѣхавшій въ Яссы Безбородко выказалъ тамъ, по словамъ Гельбига, «роскошь владѣтельнаго восточнаго сибарита». Не смотря на то, что Безбородко былъ снабженъ на поѣздку въ Яссы 10,000 рублей золотомъ и серебромъ — суммою по тому времени огромною — онъ сѣтовалъ на издержки, соотвѣтственныя его первенствующему положенію. Онъ писалъ графу А. Р. Воронцову: «Здѣсь очень дорого. Вы знаете, что меня отправили на посольство небогатою рукою; а я принужденъ держать столъ на 24 куверта каждый день, а особливо для офицеровъ на ордонансъ и для секретарей на 12; освѣщать домъ большой, поить множество народа чаемъ и кофеемъ, давать порціонныя деньги караулу и проч. Но мнѣ не жаль будетъ издержекъ, лишь-бы дѣло благополучно кончилось».

Зубовъ съ своей стороны вмѣшивался въ переговоры, которые велъ теперь Безбородко, а послѣдній, сообщая ему отчеты о ходѣ негоціацій, представлялъ свои соображенія на счетъ ихъ исхода. Иногда Зубовъ писалъ Безбородкѣ отъ имени императрицы, которая была довольна своимъ уполномоченнымъ. Тѣмъ не менѣе онъ безпокоился, выражая, что «отлучному человѣку, какъ бы онъ не былъ обезпеченъ, нельзя быть безъ заботъ, чтобы сплетни и т. п. ему не повредили».

Безпокойство было не напрасно и ему пришлось заранѣе просить графа А. Р. Воронцова и графа Н. И. Салтыкова въ случаѣ надобности заступиться за него. Дѣло заключалось въ томъ: П. С. Потемкинъ потребовалъ отъ Попова, правителя канцеляріи князя Таврическаго, вѣдомостей объ экстраординарной суммѣ и сдѣлалъ при этомъ Безбордкѣ «великую непристойность». Найдя, что въ двухъ вѣдомостяхъ написана уплата за поставленное имъ для госпиталей и на порціи вино, сказалъ: «гдѣ оно? Я чаю ничего не бывало, онъ, т. е. Безбородко, затѣялъ дружбу съ Поповымъ». Неизвѣстно, насколько былъ тутъ болѣе или менѣе нечистъ Безбородко, но, передавая этотъ случай, онъ писалъ Воронцову: «Быть можетъ, что сей коварный человѣкъ начнетъ меня марать. Но вы знаете, что я пользовался прибылью, какая всякому помѣщику, частному хозяину, или частному человѣку дозволена и свойственна. Ставилъ я продуктъ свой изъ выслуженныхъ своихъ имѣній и гораздо честнѣе тѣхъ барышей, которыми родня его за подряды провіантскіе корыстовалася. Неужели тутъ найдутъ чѣмъ меня упрекать. Пусть спросятъ у меня объясненія, а не спрося не винятъ».

Разумѣется, трудно опредѣлить на сколько Безбородкѣ прилично было, и по тогдашнимъ даже понятіямъ, пользоваться «прибылью > отъ поставки въ армію вина въ томъ исключительномъ служебномъ положеніи, въ какомъ онъ находился, и, быть можетъ, именно вслѣдствіе этого, «въ интригѣ противъ него, еще до выѣзда его изъ Петербурга въ Яссы, императрица, по словамъ г. Григоровича, принимала дѣятельное участіе, снабдивъ Потемкина указомъ, съ крѣпкимъ предписаніемъ «не давать никому сбивать себя». Очень понятно, что почтенный изслѣдователь пытался обѣлить Безбородку весьма, однако, слабымъ доказательствомъ. Онъ говоритъ, въ приведенномъ письмѣ есть несомнѣнное указаніе на «добросовѣстность» безбородкинскихъ поставокъ на армію; въ противномъ случаѣ у него не достало бы присутствія духа говорить Воронцову о своихъ болѣе совѣстливыхъ барышахъ сравнительно съ барышами «потемкинской родни», и полагаетъ, что «соляныя озера и поставка продуктовъ въ армію были въ рукахъ Безбородки предметомъ «умной и честной коммерціи».

29-го декабря 1791 года Безбородкѣ, послѣ множества «дификультетовъ», удалось наконецъ заключить съ турками миръ, получившій названіе «ясскаго».

По этому случаю Безбородкѣ отъ имени Порты присланы были: перстень брилліантовый солитеръ тысячъ до 25, табакерка въ 8,000 и часы тысячъ въ семь, лошадь съ богатымъ уборомъ, палатка шитая, но весьма ветхая, коверъ салоникскій, полъ-ока адатору (?), слишкомъ 37 пуд. кофею, множество бальзаму индійскаго и менскаго, табаку, мыла, губки, трубки, амбра и 24 куска матерій и шалей. Безбородко съ своей стороны послалъ великому визирю: прекрасный кинжалъ въ 9,000 руб., соболій мѣхъ въ 6,000 руб. и до сорока соболей въ 6,000 руб., съ чаемъ и ревенемъ.

30-го января 1792 года Екатерина наградила Безбородку 50,000 рублей и орденомъ Андрея Первозваннаго. Вмѣстѣ съ тѣмъ императрица изъявила желаніе, чтобы онъ поскорѣе пріѣзжалъ въ Петербургъ для переговоровъ съ польскими уполномоченными.

По поводу ясскаго мира Ростопчинъ (впослѣдствіи графъ) писалъ графу С. Р. Воронцову слѣдующее: «Вы справедливо говорите, что графъ Безбородко покрылъ себя славою. Препятствія, которыя онъ долженъ былъ преодолѣть, отсутствіе самыхъ необходимыхъ средствъ для переговоровъ съ турками, извѣстныя свойства ихъ уполномоченныхъ, все было соединено, чтобы выставить въ яркомъ свѣтѣ его дарованія. Чѣмъ болѣе я смотрю на его труды, тѣмъ болѣе удивляюсь его генію. Для успѣха въ самомъ трудномъ дѣлѣ ему стоитъ только приняться за работу. Онъ оказалъ Россіи самую важную услугу, какую только можно было сдѣлать».

Перемѣна въ положеніи Безбородки прп императрицѣ. — Зубовъ и Морковъ. — Надменность Зубова. — Вредныя для Безбородки послѣдствія его поѣздки въ Яссы. — Неудачный его разсчетъ. — Его жалобы на свое положеніе. — Неудовольствіе противъ него императрицы. — Поѣздка въ Москву. — Сравненіе силы Петемкина и силы Зубова. — «Дискредитированіе" Безбородки. — Его записка императрицѣ. — Отвѣтъ императрицы. — Отъѣздъ въ Москву.

Безбородко пріѣхалъ въ Петербургъ 10-го марта 1792 года и на другой-же день почувствовалъ неловкость своего положенія, такъ какъ Екатерина въ тотъ день поручила ему написать указъ о производствѣ Зубова въ генералъ-поручики и генералъ-адъютанты. Изъ замѣтки, встрѣчающейся въ «Дневникѣ» Храповицкаго, должно заключить, что такое порученіе было своего рода щелчкомъ прибывшему ко двору миротворцу. Между тѣмъ всѣ дѣла, которыя прежде производились только черезъ него, шли черезъ Зубова, и князь явился теперь, не смотря на свои 26 лѣтъ и ограниченность своего ума, могущественнымъ совѣтникомъ государыни. Самъ же онъ, находился подъ вліяніемъ А. И. Моркова, одного изъ сослуживцевъ Безбородки по коллегіи иностранныхъ дѣлъ. Относительно всего этого, Завадовскій писалъ графу Воронцову въ Лондонъ слѣдующее: «Безбородко, разжигаясь честолюбіемъ, равно и легкомысленностію захватить весь кредитъ, когда не стало князя, кинулся въ Яссы. При отъѣздѣ, изъ трусости врожденной, поручилъ внутренній портфель Зубову, а внѣшній — Моркову. Послѣдняго разумѣлъ себѣ первымъ другомъ, а у перваго думалъ найти тѣмъ связь. Возвратившемуся послѣ мира въ голубой лентѣ, при первой встрѣчѣ, дано было чувствовать, что дѣла уже не въ его рукахъ. И такъ съ тѣхъ поръ безъ изъятія Зубовъ управляетъ всѣми внутренними дѣлами, Моркова имѣя подъ собою, для письма иностраннаго. Ни одинъ изъ фаворитовъ, даже самъ всемогущій князь Потемкинъ, не имѣлъ столько обширной сферы; ибо владычество его простиралось на одинъ только департаментъ, а къ настоящему всѣ придвинуты… Александра Андреевича роль препостыдная. Всякъ на его мѣстѣ, стяжавши доходу 150 тысячъ, удалился бы, но онъ еще пресмыкается въ чаяніи себѣ лучшаго, а наипаче корыстнаго, не имѣя духа на шагъ пристойный. Низкимъ терпѣніемъ и гибкостію многіе дождались погоды. Онъ послѣдуетъ этому правилу. Развѣ вытолкаютъ въ зашей. Безъ того не уклонится, чуждъ бывъ нравственныхъ побужденій».

Легко предвидѣть, что г. Григоровичу приходится опровергать такой нелестный отзывъ о Безбородкѣ и онъ съ своей стороны высказываетъ, что не тѣ побужденія, о которыхъ говоритъ Завадовскій, удерживали при дворѣ Безбородку, а что послѣдующій разсказъ, основанный на фактахъ совершившихся, откроетъ эти побужденія, и притомъ побужденія высокія, и докажетъ, что пророчество Завадовскаго было ложно. Справедливость, однако, требуетъ сказать, что мы, ознакомившись съ дальнѣйшимъ разсказомъ почтеннаго изслѣдователя, слѣдовъ такихъ «высокихъ побужденій» вовсе не встрѣтили.

Сдержанная, довольно старая вражда между молодымъ Фаворитомъ и прежнимъ секретаремъ усиливалась и вскорѣ перешла въ открытую борьбу. По словамъ письма А. Р. Воронцова, писавшаго 14-го мая 1792 года къ брату его въ Лондонъ. «Безбородко отсутствіемъ своимъ пріобрѣлъ славу имени, но сей случай лишилъ его прежней мочи въ дѣлахъ, — ибо господинъ Зубовъ, въ его отлучку, вступя во всѣ экспедиціи, удерживаетъ ихъ въ своихъ рукахъ, а на удѣлъ Александру Андреевичу мало что остается, и то почти для одной формы».

Самъ Безбородко объяснялъ свое настоящее положеніе своему лондонскому другу въ слѣдующихъ строкахъ: «Когда я, изъ единаго, конечно, усердія къ отечеству, напросился на поѣздку въ армію, и я тогда думалъ, что моя отлучка дастъ поводъ къ раздѣленію дѣлъ многочисленныхъ и силы человѣческія, паче же въ моихъ лѣтахъ и здоровьѣ, превышающихъ, то былъ спокоенъ, полагая, что успѣхъ моей коммисіи дастъ мнѣ поводъ поставить себя такѣ, что ежели угодно, я буду отправлять только самыя важнѣйшія дѣла и найду для себя превеликое облегченіе, сходное съ чиномъ, съ состояніемъ и службою моими». Затѣмъ Безбородко, упомянувъ, что онъ, исполняя волю государыни, поспѣшилъ пріѣхать въ Петербургъ, продолжаетъ: «Но что нашелъ я? Нашелъ я идею сдѣлать изъ Зубова, въ глазахъ публики, дѣловаго человѣка. Хотѣли, чтобъ я по дѣламъ съ нимъ сносился; намекали, чтобъ я съ нимъ о томъ, о другомъ поговорилъ, т. е., чтобъ я пошелъ къ нему. Но вы знаете, что я и къ покойному не учащалъ, даже и тогда, когда обстоятельства насъ въ самое тѣсное согласіе привели. Вышло послѣ на повѣрку, что вся дрянь, какъ-то: сенатскіе доклады, частныя дѣла, словомъ сказать все непріятное, заботы требующее и ни чести, ни славы за собою не влекущее, на меня взвалены, а, напримѣръ, дѣла нынѣшнія польскія, которыя имѣютъ связанныя съ собою распоряженія по арміямъ, достались г. Зубову».

Разсказавъ о запутанности этихъ дѣлъ, Безбородко добавляетъ: «Много я потерпѣлъ непріятностей, борясь съ сею конфузіею, и много надобно было выдержать баталій, чтобъ хотя нѣсколько дѣло исправить, не зная еще, какъ кончится».

Другая непріятность для Безбородки состояла въ томъ, что когда умеръ князь Потемкинъ, тогда надѣялись, что можно будетъ поправить зло имъ сдѣланное, но, какъ выразился Безбородко, «боятся нарушать тестаменты покойника, которые выдаетъ Поповъ», а между тѣмъ всѣ непорядки ставились па счетъ Безбородки и близкихъ къ нему людей — графовъ А. Р. Воронцова и Н. И. Салтыкова. Въ письмѣ своемъ къ С. Р. Воронцову, Безбородко жалуется, между прочимъ, на то, что заслуги его по заключенію ясскаго мира «мало примѣтны при дворѣ" и что его хотятъ поставить на одинъ уровень съ Турчаниновымъ, Державинымъ и Храповицкимъ.

Попытки Безбородки возстановить свое прежнее значеніе ее удавались и противъ него зародилось неудовольствіе у самой императрицы. Подъ 20-мъ числомъ декабря 1792 года Храповицкій въ своемъ «Дневникѣ» записалъ: «По окончаніи разбора почты спросили, нѣтъ ли еще чего? Догадала меня нелегкая сказать, что есть доклады, графомъ Безбородкою оставленные. Tourmentez moi si vous ayez envie (мучьте меня, коли вамъ хочется). А по вы слушаніи трехъ докладовъ, Екатерина отозвалась: c’est bien ennuyeux, mais il faut passer par là» (это очень скучно, но нужно вытерпѣть).

Дошло даже до того, что Безбородкѣ, напримѣръ, по поводу его записки объ іезуитахъ, пришлось получить отзывъ не прямо отъ государыни, а чрезъ ея секретарей, а другой случай убѣдилъ Безбородку, по собственнымъ его словамъ, въ томъ, что «нынѣ императрица смотритъ на людей уже не его глазами».

Наступавшій 1793 годъ Безбородко намѣревался провести въ Москвѣ — убѣжищѣ недовольныхъ вельможъ того времени. Вмѣстѣ съ тѣмъ распространился въ Петербургѣ слухъ, что Безбородко намѣренъ уѣхать за границу, о чемъ, впрочемъ, онъ и самъ говорилъ Храповицкому, обусловливая свой отъѣздъ положеніемъ военныхъ дѣйствій въ Германіи. Поѣздка въ Москву была неудачна, тамъ онъ, больной, прожилъ четыре недѣли и возвратился въ Петербургъ, едва оправившись. Здѣсь Безбородко ясно увидѣлъ, что онъ находится, по его выраженію, «въ весьма непристойной роли, которую онъ представляетъ публикѣ». Неудовольствіе свое на такую роль Безбородко выразилъ въ письмѣ своемъ къ С. Р. Воронцову въ слѣдующихъ строкахъ: «Хотятъ, чтобы мы работали, но чтобъ въ публикѣ считали, что одинъ юный человѣкъ все самъ дѣлаетъ; и я могу вамъ признаться, что въ пущее время силы князя Потемкина, — онъ меньше нынѣшняго, а я уже несравненно болѣе нынѣшняго значилъ».

Нѣсколько позднѣе, Безбородко писалъ тому же Воронцову: «Положеніе мое точно таково, какъ я описывалъ. Я весьма желалъ бы, чтобъ меня въ покоѣ оставили при моихъ департаментахъ и не обременяли бы меня бездѣлицами, которыя ни съ чиномъ, ни со службою моею не согласуются и которыя мнѣ только непріятности наносятъ. Все, что значитъ дѣло внутреннее, идетъ чрезъ нововыдавшаго себя человѣка. Но какъ идетъ? Недвижимо, или же бу де выходитъ, то, поистинѣ, мнѣ иногда жаль изъ самой благодарности къ государынѣ и привязанности къ отечеству».

Далѣе Безбородко сѣтуетъ на плохой выборъ людей и на то, что государыня никогда такихъ плохихъ указовъ не издавала какъ теперь; разсказываетъ, что господа, находящіеся теперь въ силѣ, «не надѣясь на таланты свои, нашли другое средство свое необходимымъ поставить, а именно дискредитировать прочихъ и представить нѣкоторый родъ опасности или сомнѣнія употребленія ихъ».

«Дискредитированіе» по отношенію Безбородки перешло въ молву объ его неспособности вести дѣла и о допущенныхъ будто бы имъ громадныхъ промахахъ, въ родѣ непредохраненія казны отъ расхищенія и т. п. По поводу этого, Ростопчинъ 14-го апрѣля 1793 года писалъ въ Лондонъ Воронцову: «Не знаю, насколько графъ Безбородко заботится или нѣтъ о сохраненіи своего вліянія, но онъ обнаруживаетъ рѣдкую безпечность и, хотя облеченъ первою ролью въ дѣлахъ, а кажется простымъ зрителемъ. Онъ устраняется сколь возможно, и не покидая двора, ищетъ спокойствія. Онъ достойнѣйшій и добрѣйшій человѣкъ; если бы ему возвратили власть, которую онъ имѣлъ, то онъ сдѣлалъ бы во сто разъ болѣе добра, чѣмъ всѣ эти люди, которые только стараются унизить весь родъ человѣческій и полагаютъ великое счастіе въ надменности и нахальствѣ».

Но значеніе Безборгодки умалялось, и въ письмѣ къ графу А. Р. Воронцову, отъ 27-го іюня 1793 года, онъ сообщалъ, что ему «нельзя похвалиться своимъ пребываніемъ. Все, что есть прямое дѣло, легко и съ удовольствіемъ дѣлается, отдается въ руки другимъ; всякая дрянь и все, что влечетъ за собою непріятности, на него взваливается». Вѣрите-ли — писалъ онъ, что, «ища дѣла, часто я не нахожу съ чѣмъ идти, да когда и вхожу, то нерѣдко примѣчаю, что одно, нѣкоторое, быть можетъ, къ степени моей уваженіе, удерживаетъ, что меня такъ, какъ Храповицкаго, не высылаютъ, хотя скука ясно видна».

Въ такомъ печальномъ положеніи Безбородко прибѣгнулъ къ послѣдней мѣрѣ для разъясненія отношеній, которыя появились между Екатериною и ея старѣйшимъ секретаремъ. Онъ рѣшился изложить свои мысли по поводу «тѣсно ограниченной сферы дѣлъ», въ которой онъ очутился. Съ этою цѣлью Безбородко представилъ государынѣ обширную записку, обозначивъ на заглавномъ листѣ: «Къ собственному вашего императорскаго величества прочтенію».

Напомнивъ государынѣ, что онъ почти восьмнадцать лѣтъ продолжалъ службу при ея особѣ и поставлялъ себѣ за правило идти путемъ правымъ и быть передъ императрицею вполнѣ откровеннымъ, Безбородко изъяснялъ, «что всякое на счетъ его порицаніе было только клевета, завистію и злостію но него воздвигнутая».

Опуская неизбѣжныя при такихъ заявленіяхъ болѣе или менѣе общія фразы, и исчисленія Безбородкою своихъ трудовъ при заключеніи ясскаго мира, мы укажемъ на слѣдующія существенныя мѣста его записки.

«По возвращеніи моемъ я и паче удостовѣрился, что подвигъ мой былъ вамъ угоденъ. Ваше величество желали, чтобъ я паки за дѣла принялся; требовали, чтобъ я точно на томъ же основаніи, какъ и прежде, чтобы, не обинуясь, о всемъ представлялъ вамъ и сказывалъ откровенно мои мысли. Сему монаршему изреченію повиновался и по долгу подданнаго и по долгу благодарности». Затѣмъ, упомянувъ о своихъ докладахъ, Безбородко продолжаетъ: «Если мнѣ казалось, что мои представленія не въ томъ уже видѣ и цѣнѣ принимались какъ прежде я былъ осчастливленъ, то, по крайней мѣрѣ, служило мнѣ утѣшеніемъ, что я исполнялъ мою предъ вами обязанность, и что дѣла, о коихъ я писалъ, или говорилъ, производимыя въ исполненіе, приносили свою пользу. Не могу, однако, скрыть передъ вашимъ величествомъ, что вдругъ нашелся я въ сферѣ дѣлъ, такъ тѣсно ограниченной, что я предаюсь на собственное ваше правосудіе: сходствуетъ ли оно и съ степенью мнѣ отъ васъ пожалованною и съ довѣренностію, каковою я прежде удостоенъ былъ? А сіе и заставило меня отъ всякихъ дѣлъ уклоняться».

Записка заключалась какъ бы слѣдующимъ воззваніемъ къ императрицѣ:

«Всемилостивѣйшая государыня! Если служба моя вамъ уже не угодна, и ежели, по несчастью, лишился я довѣренности вашей, которую вяще послѣднимъ моимъ подвигомъ заслужить уповалъ, то, повинуясь достодолжной волѣ вашей, готовъ отъ всего удалиться, но если я не навлекъ на себя такого неблаговоленія, то льщу себя, что сильнымъ вашимъ заступленіемъ охраненъ буду отъ всякаго униженія и что будучи членомъ Совѣта вашего и вторымъ въ иностранномъ департаментѣ, имѣя подъ моимъ начальствомъ департаментъ почтъ и нося при томъ на себѣ одинъ изъ знатныхъ чиновъ двора вашего, не буду я обязанъ принятіемъ прошеній и тому подобными дѣлами, которыми я ни службѣ вашей пользы, ни вамъ угодности сдѣлать не въ состояніи. Готовъ я, впрочемъ, всякое трудное и важное препорученіе ваше исправлять, не щадя ни трудовъ моихъ, ниже самого себя».

Записка эта была передана императрицѣ въ Царскомъ Селѣ 30-го мая 1793 года камердинеромъ Зотовымъ. На другой день Храповицкій записывалъ: «По утру записка читана со вниманіемъ, никому не показывана и съ отзывомъ на трехъ страницахъ запечатана и къ графу Безбородко возвращена. Зотовъ сказывалъ, что ни при чтеніи, ни при писаніи отвѣта не сердились, но задумчивость была примѣтна. Графъ, получа записку, уѣхалъ въ городъ».

Отвѣтъ Екатерины г. Григоровичемъ не отысканъ, но содержаніе занесено въ «Дневникъ» Храповицкаго подъ 5-мъ іюля 1793 года. «Нездоровы — пишетъ Храповицкій. Графъ Безбородко далъ мнѣ прочитать упомянутый на записку его собственноручный ея величества отвѣтъ. Въ немъ изображены: ласка, похвала службы и усердіе. Писано въ оправданіе противъ графской записки со включеніемъ слѣдующаго: «Всѣ дѣла вамъ открыты; польскій сеймъ отправляется публично и отвѣты Сиверсу или у васъ заготовляются или вамъ и вице-канцлеру показываются и я, при подписаніи, всегда спрашиваю. Но что сама пишу, въ томъ отчетомъ не обязана. Вы сами говорили о слабости здоровья своего и отъ нѣкоторыхъ дѣлъ отклонялись, челобитчиковыми же, думаю, дѣлами никто не занимается; ибо всѣ просьбы присылаются ко мнѣ черезъ почтамтъ, какъ и всѣмъ извѣстно. Конечно тѣмъ временемъ, когда вы не столь много обременены дѣлами, то можете имѣть время смотрѣть, чтобъ исполнялись мои повелѣнія». «Графъ — добавляетъ Храповицкій — мнѣ сказалъ, что послѣ того, никакого разговора съ нимъ не было».