изрисованный фломастерами альбом с почтовыми марками, несколько значков и
старые брючные ремни.
Они стремительно проиграли друг другу со счетом один-один. У Леры
моментально выкупили балерину и чашки, у Леонида – марки оптом, а соседи по
торговому ряду, которые и без того смотрели на пришлых недобро, услышав
запрошенную цену, хором обозвали их идиотами и велели больше здесь не
появляться. Было весело.
Той же осенью Леонид тяжеловесно предложил ей жить вместе, а то и
пожениться. Она согласилась. Она ждала таких слов, и она хотела их услышать. Но
сразу расставила все точки над i, уведомив претендента, что не создана для
материнства. Не то, что бы физиология не позволяет, а вот просто – не создана, и
все.
Без ненужного самокопания она истово не желала пуза, проблем с
молокоотсосом, пеленок, подгузников, какашек, бутылочек, сосок, колясок и всех
остальных родительских радостей. Будущий муж ее заявление воспринял спокойно и
тайм-аут не взял. Он сказал просто: «Ну, не создана, значит, не создана», и повез
невесту выбирать колечко.
Их быт был налажен, вся их жизнь была налажена. Они не скучали, когда
оставались вдвоем, и они по-прежнему друг другу нравились. То есть, были
симпатичны. То есть, их друг к другу тянуло. Любили? Если это любовь, то любили.
Хотя Лера избегала высокопарных определений, Леонид тоже.
И ни о каких переменах в семье они не помышляли. Леонид не делал грустно-
умильную рожу, глядя на соседских карапузов в коляске возле подъезда, и не
предлагал жене купить щенка, а Лера не тушевалась, когда знакомые задавали
расхожие вопросы о детках.
А вот теперь она чувствовала приближение беды. Катастрофы. Муж сделался
замкнутым и неразговорчивым. И холодным. Или равнодушным? Теперь частенько
супруги лишь за ужином перебрасывались ничего не значащими фразами, а потом
Леонид, отказавшись от чая, запускал компьютер, а потом молча отправлялся спать.
Если не приходила Юля. Если приходила Юля, то картина становилась иной.