Бесприютный: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На днях ездил в родную деревню. Под вечер я вышел погулять. Дороги размокли от осеннего дождя, с красноватых ветвей ивы падали капли, и земля и небо слились в желтом тумане. Мне казалось, что я никогда не был вне этого тумана, что я никогда не выйду из него, и мне хотелось завернуться покрепче в покрывало и уснуть крепко и спокойно, как спишь лишь в детстве. Все, чего я достиг, все, чем я стал там, в том мире, за этим желтым, сырым туманом, — узы, связующие меня с другими людьми, интересы и запросы, давшие уже результаты, горе и радости, сверкающие надежды и серенькие разочарование — все казалось мне хрупким, точно карточный домик; а за пестрым узором фантазии просвечивал все тот-же желтый туман. Мне думалось, что я пятнадцать лет тщетно пытался убежать от собственной тени, что я хотел променять мое интимное я на какие то чуждые мне заплаты, и пятнадцать лет свалились с дерева моей жизни, точно пятнадцать увядших листьев. И мне показалось, что это я там шагаю в тумане, бросая зерна в распаханную землю, или пасу отцовское стадо.

Но над моей головой вдруг пронесся резкий крик диких гусей; стая порывисто летела из тумана к солнцу, к югу — и увядшие листья вновь позеленели, и вновь прошли передо мною пережитые годы, и новый человек, человек книг и людей, отделился от старого и встал передо мною. И точно повязка спала с моих глаз: страна вокруг была уже не та, что прежде, и постройки стали другие, и лица смотрели иначе; кой-что прибавилось, кой-что исчезло. И я подумал, что здесь пятнадцать раз зеленела новая жатва и падала под серпом, и что каждый день в эти пятнадцать лет звучали здесь церковные колокола; думал я о новых гробах на кладбище, и призрак бренности, изменчивости встал между мною и прошлым, и я остановился взглядом на двух темных отверстиях, что смотрели на меня, будто черные глазные впадины в белом черепе. Это были лишь два темных окна в ярко выбеленной стене.

Я стоял пред обыкновенной датской крестьянской усадьбой, с четырьмя квадратными пристройками несколько старинного типа и весьма печального вида. Соломенная крыша растрепалась и поросла зеленым мхом; известковая штукатурка отвалилась от глиняных стен и обнажила большие голые пятна. Низкая крыша, маленькие окна из четырех стекол — все бедно и печально, за исключением одного флигеля, выходящего на улицу, хотя и он теперь отдан в добычу ветру и непогоде; на нем виднеются еще, однако, следы старых попыток приукрасить его, и его каменные стены, высокие окна и стеклянная дверь с остатками веранды выглядят на общем фоне усадьбы, как новое платье на старом бродяге.

Я прислонился к каменной стене, бегущей вдоль дороги вокруг сада, и меж корявых стволов старых вязов смотрел на пустые черные окна фасада. И в саду все тоже изменилось. Цветочные газоны обратились в грядки картофеля и свеклы, исковерканная изгородь торчала, как противные седые колючки небритой бороды, а длинные концы хвороста тянулись вперед, как пальцы старческой худой руки. Во дворе перед дверью — колодезь; беременная женщина вышла, вытянула два ведра воды, постояла и посмотрела на меня. Желтые и красные листья медленно падали с вязов на меня и скатывались на землю, уже устланную листвой. Вверху что-то шуршало; это ворона копошилась у гнезда.

О, как все бренно, изменчиво, преходяще... Снова глаза мои, точно прикованные, вперяются в темные окна. Они глядят, на меня, эти стекла, как мрачные глаза, испуганно, беспомощно, вопросительно, точно за ними сидит кто-то и терзается тяжелой загадкой о страданиях человека. Я стоял в ожидании, что вот-вот вырежется на темном стекле чей-то белый образ, мне казалось, что движется кто-то внутри, удерживая дыхание, и что я его знаю. Но вдруг налетел порыв ветра, и в верхушке вязов зашумело и затрепетало, — зашумело точно покрывало на трупе, затрепетало, как воспоминание о предсмертной песне. И я очнулся и все вспомнил.

В одной из беседок этого самого сада, лет пять тому назад, в лунную летнюю ночь, я сидел с другим молодым человеком, моих лет. Стройный блондин, он был гибок и упруг, как закаленный клинок; его лицо напоминало ледяное лезвие, а его серые глаза сверкали, как стальная шпага или как отблеск солнца в каплях дождя. Звали его Андерс Торсон, и он был хозяином этой усадьбы. Сын мужика, он добился известности ученого, но вернулся к делу отца. Одинокий, как чужеземный цветок, занесенный в наши луга, он сидел предо мною в ту ночь и рассказывал мне свою историю, темную и фантастичную, как длинные тени, которые тянулись в лунном свете по равнине.

Эта летняя ночь и этот рассказ воскресли из мертвых, когда я, опершись о стену, глядел на черные окна, и верхушки вязов шумели над моей головою. Точно невидимые руки вытягивали отдельные нити из спутанного узла моих воспоминаний, когда я медленно шел домой и на землю спустились вечерние сумерки — осенние, тихие, печальные сумерки. Два серых глаза, сверкающих, как обнаженная шпага или как искорки солнца в дождевых каплях, стояли предо мной, и я слышал звуки знакомого голоса — не знаю, во мне или откуда-то издалека...

Он говорил:

.....Моя история начинается, собственно, в маленьком Café du Lac в Копенгагене, где я сидел однажды за кофе и газетой под вечер ясного апрельского дня. Кельнер бегал меж столиков, кассирша передавала заказы по телефону, посетители сменяли друг друга, и дым стоял в маленьком зале. Я сидел у полуоткрытого окна. Легкая сизая дымка лежала над морем; воздух был полон весенним трепетом и белые рассеянные облака, легкие, как пух, неслись по синему небу.

Все это — извне и внутри давало мне неопределенное настроение утомления и порыва; утомления, чем? — порыва, к чему? Не знаю; мягкие оттенки чувства мелькали во мне мимолетной тенью, точно отблески на шелку или ветерок над спокойной гладью моря.

Я расплатился и вышел; всеобщее оживление царило на улице. Няньки катили повозочки, из которых мне улыбались маленькие детские лица; мужчины шли в расстегнутых пальто, и в походке и движениях их ясно чувствовалась приятная усталость, которая является ранней весной. Я шел мимо ботанического сада, окутанного синеватой дымкой, поднимавшейся из влажной, нагретой земли. Этот вид возбудил во мне странное ощущение: какое-то воспоминание блеснуло в моей душе, но не воплотилось в определенный образ. Беспокойство, сомнение, неопределенность овладели мной; я не знал, что делать, куда идти. С машинальной бессознательностью я шел по бульвару, и так добрел до парка Эрстеда, где лебеди плавали по голубой поверхности пруда, точно белые облака в небе. Здесь было тихо и безлюдно, и мне стало легче, как будто я нашел что-то из того, что искал. И когда я потом вернулся в шумную улицу и вновь окунулся в ее жизнь,— в громыхание омнибуса, и звонки конки, и суету людей,— во мне снова отлило спокойствие и тягота снова наваливалась на меня липкой массой; но вслед за ней подошла новая высокая волна и смыла с побережья все старое, и вновь предо мной мелькнули белые лебеди на синем пруде, белые барашки в синем небе, влажная дымка и сверкающий воздух, а за всем этим встало передо мной новое видение, которого я так хотел, так болезненно жаждал, к которому так безумно рвался, точно к памяти о первой любви: я хотел видеть черную равнину у синего моря и слышать резкий свист коростеля на далеких долях. И все окружающее стало мне невыносимо гадко: смех мужчин, туалеты дам, уличная мостовая и блеск оконных выставок. Я поспешил домой.

Смерклось. Я затопил камин, лег на кушетку и задумался о себе и о сегодняшнем дне. Но общее впечатление дня не давалось мне; „сегодня“ тянуло к „вчера“, и так все далее назад вплоть до того времени, которым, мне казалось, замыкается этот „отчетный период“. Ты знаешь, что бывает, когда нападешь на след настоящей мысли: сперва мысль вырывается из неопределенной массы, точно искра из угасшей кучи пепла; она тлеет, потом разгорается все ярче и ярче, и вдруг пламя охватывает весь ворох накопленных впечатлений и воспоминаний.

Передо мной сверкала несомненная, непреоборимая истина. Она была ясна, как млечный путь в прозрачном зимнем небе в новогоднюю ночь: жизнь моя уклонилась от ее настоящего, естественного пути; я вдруг понял, что иду не по тому направлению, которое ведет к моей цели. Понимаешь? Род за родом жили мои предки, поглощенные одним делом, в той же местности, в том же доме. Характерные особенности натуры, данные им крестьянским трудом и природой прибрежной датской равнины, могли лишь усилиться в многовековом влиянии наследственности. Этот капитал рос в геометрической прогрессии, как быстрота падающего камня. А я пытался замедлить падение камня, изменить его путь, остановить его в воздухе. Я пытался изменить содержание моей души, окружив ее книжными образами, изменить ее форму по идеалу других общественных классов. Часто, слишком часто я упускал эту истину; теперь я держал ее, точно молодую птичку в руке. Я начал с исследования, что, собственно, противно мне в городской жизни, и кончил ясным сознанием пуповины, которая неразрывными узами связывала меня с родной деревней.

Я вскочил, позвал прислугу, приказал уложить вещи и завтра утром разбудить меня, потом вышел, заказал носильщика и телеграфировал родственнику в деревню, чтобы он ждал меня. Я решил уехать из города, покинуть все города на веки, и чувствовал, что это решение, бесповоротно; оно сковало мою душу.

Потом я нашел приятеля, и потащил его с собой в Etablissement National. Я был в восторженном настроении, граничившем с лихорадочным состоянием. Я думаю, никогда в моей жизни, ни раньше, ни позже, я не чувствовал себя так хорошо. Каскады музыки неслись надо мной, воздух трепетал от радости, а я крепко хранил в моей груди счастие, подобное тайной радости первой любви. Мне доставляли удовольствие бесцветные шансонетки и банальные упражнения акробатов, как ничто до сих пор; ибо все время меня не покидала мысль: я не ваш; я не должен скучать здесь каждый вечер — я здесь гость, чужак, который позабавится сегодня этой ерундой, а завтра пойдет дальше, своей дорогой, и Бог весть, когда вернется.

В полночь мой приятель захотел домой; но я не пустил его — я увлек его с собой в Казино. И мы танцевали, и пили в ложе шампанское, с женщинами...

На утреннем пароходе было пусто; лишь пара сонных пассажиров дремала, съежившись в углу салона. Я перешел в столовую позавтракать. Когда я вновь поднялся на палубу, и одной ногой стоял еще на лестнице, я увидел даму в темном дорожном костюме. Она стояла, опершись о перила. Ее фигура ясно вырезалась на широкой золотистой полосе, проходившей через Зунд между пароходом и берегом, который в прозрачном воздухе казался совсем близко. Волосы ее на затылке были зачесаны вверх, а под ними легкий пушок, точно светлое облачко, оттенял ее шею. В тот момент, как я посмотрел на нее, она склонила голову — удивительно маленькую головку, — на бок, и по этому движению я ее тотчас узнал.

Я стоял одной лишь ногой на палубе, и хотел вернуться. С ней я хотел-бы встретиться меньше, чем с кем нибудь. Она стояла предо мной, как воплощение всего, от чего я бежал, мне казалось, что она преграждает мне путь. Нечто связывало меня с этим чутким изяществом мимозы, как шелковая лента, которую я не посмел бы порвать.

Я остановился в нерешительности, подойти к ней или вернуться. Ужели она так связывает со всем, от чего я ухожу? Ее звали Агнесса Линдблом; с ее братом я был товарищем по университету, и часто бывал у них. Отец ее — землевладелец в Смоланде. Не знаю, сумею ли я выяснить тебе мои отношения с Агнессой. Влюблены друг в друга мы не были, а в дружбу между мужчиной и женщиной я не верю. Когда сближаются два шарика, заряженные электричеством, они или притягивают или отталкивают друг друга. Когда встречаются молодой человек и молодая женщина, то — одно из двух — или они чувствуют физическую антипатию друг к другу, или они ее не чувствуют. Можно называть последний случай каким угодно именем, но сущности оно не меняет: какие бы оттенки ни являлись в этих отношениях, разница всегда будет лишь в степени. Будет ли любовь их характерной чертой или кульминационным пунктом — без нее дело не обходится. Но слова любовь мы не произносили: это одно из тех больших слов, которое мы, новые люди, боимся употреблять. А салонного ухаживания я всегда терпеть не мог: мы не целовались, не бросали украдкой взглядов друг другу, не обменивались тайными рукопожатиями. Наши отношения открыто были очень близки, свет имел полную свободу толковать их как угодно, и он пользовался этой свободой чрезвычайно широко. Именно потому, что все было доступно благосклонному вниманию публики, она упорно доискивалась чего то скрытого, от чего мы будто бы отвлекали общее внимание. Никто из нас не хотел ни связывать, ни быть связанным; мы хотели быть свободны — и это сообщало особенную прелесть нашим отношениям. Мы отдавали друг другу наши впечатления, наши идеи, наши интересы — и получали все обратно с приростом; мы отражались друг в друге, и дурное казалось нам еще хуже, а хорошее приобретало особенную ценность; мы смотрели на жизнь с одной точки зрения и видели ее в одной окраске. Наш душевный мир был сходен и работал в одном темпе.

Она вынула морской бинокль и направила его на Мальмэ, где крыши домов искрились в сиянии солнца и дым из фабричных труб подымался вертикально, в виде опрокинутых конусов. Целый год я не видал Агнессу, и ее высокая, стройная фигура возбудила во мне многое — как первые звуки старой, родной мелодии. Целый год я ничего не слышал о ней от ее брата, но я знал, что она в Швейцарии, и я понял, что теперь она прямо оттуда едет домой. Но зачем случайность привела ее именно сегодня на мою дорогу? — спрашивал я себя с почти суеверным страхом.

Сонные джентльмены вышли с большим шумом из каюты, и Агнесса повернула ко мне свое маленькое, мягкое, светлое личико. Она вдруг просияла при виде меня. Я подошел.

— Перелетные птицы встретились на весеннем пути, — сказала она, смеясь.

На палубе становилось холоднее. Мы спустились в салон и уселись вдвоем. Машина работала тяжело и однообразно, лампы равномерно покачивались; кругом было тихо, мы были одни, и мне казалось, что я по старому сижу в ее уютной комнатке в смоландской усадьбе, в глубине ее кушетки, с ее любимой шелковой подушечкой под щекой, и слушаю ее мягкий голос, звучный, как мелодичный речитатив.

Я выразил удивление, что она так рано уезжает в деревню, потому что она всегда оставалась до половины мая в Стокгольме или Копенгагене.

— Ранняя весна так сильно на меня действует, — говорила она: — особенно ее предтечи, когда чувствуешь весну не столько вокруг себя, сколько внутри. Знаете, когда можно уже ходить по тропинкам, ходить много, большими шагами, до изнеможения. Когда утомишься за зиму городской жизнью, то так приятно ступать по влажной и еще чуточку подмерзшей земле, пробираться под упругими и цепкими ветвями, сквозь которые порывисто рвется вперед солнечный свет. И вот, укутавшись в шаль, положив, по обыкновению, голову на плечо, я иду, улыбаясь, шаг за шагом... Представляете себе?

— Превосходно представляю.

— А когда придешь домой, настроение меняется. Страшная тяжесть и усталость овладевают тобой, будто ты целую ночь проплясал. Знаете, иногда после этих прогулок я дома плачу, — без шуток, горько плачу. Все это от весны... И потом еще вот что — все это интересно только в начале: и по лесу побродить, и взглянуть на старые милые места, которые привык любить с детства; помните в глубине леса эту зеленую поляну, где кто-то вырезал на стволе липы: „Fleurir — Mourir — Renaître? — Peut etre!“ — Помните? А потом помните „мою линию“ — волнистый силуэт поросшего травой холма на фоне темносинего датского неба?..

Да, да, все это ужасно хорошо — но, ведь, оно так скоро перестает быть новым: его хватает недели на две, потом становится скучно. Я не создана для одиночества; мне нужны люди. Право, я иногда рада, когда горничная заходит за чем-нибудь в мою комнату — лишь бы слышать человеческий голос! — Вы вернетесь в Копенгаген? — прервала она себя внезапно.

— Нет.

— Куда же — вы не сочтете моих вопросов за обычное любопытство, не правда ли? Куда же вы едете?