Краткая история отсчета времени
Измерение времени, скорее всего, уже существовало в те дни, когда еще не изобрели письменность. Могильный холм «прохода» в Ньюгрейндже[71], Ирландия, – искусственная гора, созданная примерно
3000 лет до новой эры[72] из 100 000 тонн земли и камня, – на самом деле сложный прибор для измерения времени. Внутри горы проход шириной 20 метров ведет к камере склепа в центре. Эта центральная комната остается темной весь год, кроме нескольких дней во время зимнего солнцестояния, когда встающее солнце бросает лучи света через небольшое отверстие над дверью вдоль всего прохода. Это дает возможность безошибочно отмечать смену года и прекрасно работает до сих пор, более 5000 лет после постройки здания.
Наука и технологии измерения времени прошли длинный путь со времен Ньюгрейнджа, но главный принцип остается тем же самым: мы отмечаем течение времени, подсчитывая, сколько раз произошло какое-то регулярное, повторяющееся событие. Для таких календарей, как Ньюгрейндж, регулярным, повторяемым движением является смена положения встающего солнца в течение года, которое (в Северном полушарии) встает к северу от географического востока в летние месяцы и на юге от географического востока зимой. Зимнее солнцестояние считается самым коротким днем в году и днем наибольшего сдвига восходящего солнца к югу – очень надежная картинка, какую должны были наблюдать строители Ньюгрейнджа много лет до того, как построили свой гигантский монумент.
Астрономические движения можно также использовать для измерения более коротких промежутков времени, например, используя солнечные часы: направление тени, отбрасываемой вертикальным предметом, показывает дневное время. Ночью, очевидно, движение звезд по небу работает примерно по тому же принципу. Оба этих метода измерения времени несколько усложняются движением Земли по орбите, но поскольку получавшиеся картины отслеживались тысячелетиями, можно вполне точно измерять время, используя только Солнце и звезды.
Конечно, использование астрономических наблюдений для отсчета времени имеет свои ограничения: это требует ясного неба, на что не всегда можно полагаться, и также сложно использовать солнечные часы или положение звезд для измерения длительности чего-либо, занимающего по продолжительности меньше нескольких минут. Для более коротких временных интервалов и когда погода плохая, измеряли время, используя предметы, в которых существовало регулярное движение какой-нибудь субстанции. Водяные часы, в которых интервал определяется опустошением сосуда, использовались в Древнем Египте и Китае, а песочные часы были изобретены в средневековой Европе, где водяные часы было сложновато использовать из-за того, что зимой они замерзали.
Для сельского хозяйства этих методов, может быть, было и достаточно, но с расцветом мировых империй в 1500-1600-е годы возникла необходимость в более точном измерении времени. Штурманы, пересекая океаны и находясь вне видимости берегов неделями, должны были знать широту и долготу, чтобы определить свое положение на карте. Широта легко может быть определена по положению Солнца в полдень, но точное измерение долготы требует знания времени не только в конце, но и в начале маршрута. Усовершенствованные астрономические таблицы обеспечивали один метод отслеживания течения времени и, таким образом, долготы, но переносные механические часы, которые измеряют время за счет движения качающегося маятника или колеблющейся пружины, делали этот процесс еще более легким. Изготовление механических часов, измерявших время во время плавания через океан, было весьма серьезным техническим достижением, но уже к середине 1800-х такие часы были в обычном использовании. Однако они тоже были точны только до определенной степени, и развитие сети железных дорог и телеграфа по континентам лишь ускорили стремление ученых более точно измерять время.
Проблема, которая встала перед учеными, изучающими время, была в том, что любые часы, основанные на движении физических объектов, по сути своей ненадежны. Механические часы чувствительны к небольшим различиям при их изготовлении: вариации в форме двух маятников будут вызывать соответственно в разных часах немного разную скорость отсчета тактов. Даже астрономические часы склонны изменять свой темп: вращение Земли замедляется со временем за счет гравитационного влияния Луны, ведь как раз поэтому каждые несколько лет вы будете слышать новости про «дополнительную секунду», добавленную в полночь 31 декабря.
Идеальными были бы часы без физически двигающихся частей, когда стало понятным, что свет – это электромагнитная волна, создание подобных часов стало возможным. Световая волна является электрическим полем, которое колеблется туда-сюда на некоторой частоте, и если такое поле привести в движение один раз, будет крайне сложно изменить частоту колебаний[73]. Если бы мы могли посчитать эти колебания, тогда можно было бы использовать свет как часы.
Главное препятствие для использования света для измерения времени – необходимость найти способ генерировать свет, чья частота будет асболютно точно известна. Не так уж сложно генерировать волны одной частоты (то есть не широкого спектра, как излучение черного тела от нагретого предмета) с помощью электрического тока, как это было показано в экспериментах Герца. Однако точная частота этих колеблющихся потоков сильно зависит от физического контура, какой был использован для их получения, что приводит нас к той же проблеме, существующей в механических часах с их маятниками и пружинами, а именно – трудность изготовления двух действительно одинаковых объектов. Более того, чтобы сделать высокоточные часы, основанные на свете, мы должны найти способ создавать свет не только с точно известной частотой, но и сделать так, чтобы эта частота точно была одинаковой, независимо от того, когда и где используются такие часы.
Решение этой проблемы возникло из, казалось бы, не связанной с этим загадки, тайны – как свет взаимодействует с отдельными атомами.
Тайна спектральных линий
В течение многих лет изучение атомов развивалось более или менее независимо от изучения природы света. Эти две темы, однако, очень тесно связаны, потому что свет – принципиально важный инструмент для понимания внутренней структуры атомов.
В ранние 1800-е годы, примерно в то время, когда Араго убедительно доказал волновую природу света, другие физики делали открытия относительно света, излучаемого различными субстанциями. Уильям Хайд Волластон[74] заметил какие-то темные «линии» в спектре Солнца. Солнечный свет, который он пропускал через вертикальную щель и затем разделял с помощью призмы, давал широкий набор цветов, но в определенных узких диапазонах оказывалось гораздо меньше света, чем на частотах чуть выше или чуть ниже.
Волластон сначала пытался интерпретировать их как границы между отдельными цветами спектра, или ROY G BIV[75], как запоминают дети в школе, но там было слишком много линий, да еще и не на тех местах. Модель «границ» была полностью разрушена в 1814 году, когда Йозеф Фраунгофер проделал более точные наблюдения спектра, используя дифракционную решетку. Его наблюдение опиралось на интерференцию световых волн, которая разделяла свет с разными длинами волн, и он определил несколько сотен темных линий в солнечном спектре. Фраунгофер стал систематически изучать эти линии, определяя их длины волн и классифицируя их на основе их яркости. Эти темные линии в солнечном спектре сегодня называют в его честь «линиями Фраунгофера», признавая его вклад в открытие нового направления – спектроскопии.
Примерно в то же время, когда Фраунгофер наблюдал за темными линиями в спектре Солнца, другие ученые, в частности Уильям Генри Фокс Тальбот[76] и Джон Гершель[77], заметили присутствие ярких линий в спектре света, испускаемого различными химическими компонентами, когда их нагревали в пламени. Эти огненные спектры можно было получить из очень небольшого количества материала, испарявшегося в процессе нагревания, и такие рассеянные пары давали спектры, сильно отличавшиеся от излучения от больших нагретых объектов. Если Планк в конце века обнаружил, что спектральное излучение черного тела зависит только от температуры, спектры пламени очень чувствительно зависели от того, какой элемент нагревали: каждый элемент испускал свет только в виде очень тонких линий на определенной длине волны. В действительности Тальбот и Гершель показали, что эти светлые линии могут оказаться полезным инструментом для определения, что это за вещество, если его очень мало. Французский физик Жан Бернар Лион Фуко показал, что относительно холодный пар конкретного элемента будет поглощать свет на тех же длинах волн, что этот элемент излучал бы при нагревании в пламени. Это обеспечило концептуальное объяснение темных линий Фраунгофера: «пропавший» свет в солнечном спектре – это тот, что был излучен в горячем ядре Солнца и затем поглощен элементами из более холодных внешних слоев солнечной атмосферы.
Разрозненные спектроскопические исследования 1800-х годов были систематизированы и объединены в 1850-х работой Густава Кирхгофа[78] и Роберта Бунзена[79], которые основали спектроскопию как раздел физики с формальными правилами и процедурами. Кирхгоф и Бунзен показали, что каждый известный химический элемент производит уникальную картину (паттерн) спектральных линий как при излучении, так и при поглощении. В течение всего нескольких лет спектральные линии стали использоваться для обнаружения новых элементов. Наиболее зрелищный пример спектроскопии – открытие гелия, который был обнаружен в 1870-м году на основе новой спектральной линии, найденной в свете от Солнца – узкая область на длине волны в 587.49 нм (в желтой части спектра) с гораздо большим количеством света, чем у похожего на спектр черного тела по краям, но она не была найдена на Земле до 1890-х. Эти спектральные линии обеспечили концептуальную основу для часов, основанных на свете: если каждый элемент испускает и поглощает только специфические частоты света, мы можем получить нужную частоту света для использования в часах, выбирая определенную спектральную линию определенного химического элемента.
Однако для какого-либо реального применения всего этого физикам надо было понять, как атомы производят эти спектральные линии и как их частоты определяются законами физики, чтобы быть абсолютно уверенными, что на частоту можно положиться. В то время как Киркгоф и Бунзен открыли существование спектральных линий как эмпирического факта и полезного инструмента для физики и химии, происхождение этих линий оставалось загадкой.
Это оказалось трудной задачей, поскольку спектры многих элементов весьма сложны, с большим количеством линий по всему видимому спектру, и идентификация этих паттернов в густых лесах из спектральных линий была сложной задачей. Спектр от самого легкого элемента, водорода, в конечном счете дал подсказку для ее решения. Видимый спектр водорода состоит всего из четырех линий на длинах волн в 656, 486, 434 и 410 нанометров. Простота этого спектра, казалось, дает подсказку о простом, лежащем в основе, принципе, и в 1885 году швейцарский математик и школьный учитель Иоганн Бальмер обнаружил, что если он припишет целые числа видимым линиям водорода (3, 4, 5 и 6 соответственно), он сможет точно предсказать их длины волн, используя простую математическую формулу. Несколькими годами позже шведский физик Йоханнес Ридберг расширил работу Бальмера, связав все спектральные линии водорода (видимые линии, использованные Бальмером и схожие серии линий в ультрафиолетовом и инфракрасном диапазонах) с парами целых чисел: m – для идентификации конкретной части спектра (1 – для «серий Лаймана[80]» в ультрафиолетовой зоне; 2 – для видимых линий Бальмера; и 3 – для «серий Пашена[81]» в инфракрасной зоне). Другое число n является линией в пределах этих серий. В современном прочтении формула Ридберга для определения длин волн этих линий, традиционно записываемых греческой буквой «лямбда» (!) выглядит следующим образом:
Символ R является константой, сегодня известной как постоянная Ридберга с современным значением 10 973 731.6 «обратных метров», или 1/m (чтобы согласовать с 1/ 1, с другой стороны), и ее значение определяет все длины волн, испускаемых водородом.
Формула Ридберга отлично работает для объяснения длин волн всех известных линий водорода и с некоторыми небольшими уточнениями может объяснять некоторые серии линий от других элементов. Формула Ридберга, может быть, и не годится для всех элементов вообще, но она была единственной успешной системой, с которой кто-либо вообще выступил. Ее математическая простота указывала на такую же элегантную структуру в основе явления. К несчастью, в течение следующих 25 лет ни у кого не возникло даже идеи, что за структура могла бы лежать в основе.
Самая невероятная вещь внутри атома
Настоящий прорыв в объяснении света, излучаемого и поглощаемого водородом и в конце концов и всеми другими элементами, произошел в 1913 году в работе датского физика-теоретика Нильса Бора. Однако этому предшествовало другое поразительное открытие, сделанное в лаборатории Эрнеста Резерфорда[82] в Манчестере, Англия.
В 1909 году Резерфорд уже был одной из главных сил, движущих физику, причем его только что наградили Нобелевской премией по химии в 1908 году за исследования, выполненные в университете МакГилла в Монреале в 1898–1907 годы. Эта работа дала нам классификацию радиоактивности в терминах «альфа», «бета» и «гамма» излучения, которые мы используем до сих пор. Он показал, что альфа-частицы были ядрами гелия (мы подробнее поговорим про альфа распад в 10-й главе), и продемонстрировал, что это их излучение превращает один химический элемент в другой. Это открытие об изменении химической идентичности оказалось причиной того, что Резерфорду дали Нобелевскую премию в области химии, что достаточно иронично. Ученый был известен тем, что достаточно пренебрежительно относился ко всем другим наукам, кроме физики, и открыто заявлял, что физика – единственная настоящая наука, а все остальное – это «собирание коллекции марок». Он рассказал об этом в одном из разговоров на Нобелевском банкете, пошутив, что из всех превращений, которые он изучал, ни одно не было более быстрым или неожиданным, чем его собственное превращение из физика в химика.
Но Резерфорд был не из тех, кто почивает на лаврах, и сразу запустил новую программу исследований, перебравшись в Манчестер в 1907 году. Его идеей было направить поток альфа-частиц, получившихся в результате радиоактивного распада радия, на кусочек золотой фольги. Он хотел использовать следы от этих частиц, чтобы уточнить некоторые детали о структуре материи. Наилучшей моделью атома в то время была модель Дж. Дж. Томпсона – модель «свинцового пуддинга», которая представляла атом как пузырь положительного заряда, наполненный по всему объему отрицательно заряженными электронами, встроенными внутрь него. Такой атом должен был оказывать лишь слабое сопротивление прохождению через него высокоэнергетических частиц из источника излучения Резерфорда, отклоняя их на крайне малое значение – несколько градусов самое большее.
Первоначальные эксперименты с альфа-частицами по этим небольшим отклонениям в основном показали, что ученые и ожидали. Для того чтобы перепроверить эти результаты, Резерфорд дал задание своему помощнику по исследованию, Хансу Гейгеру[83], и студенту старших курсов Эрнесту Марсдену задачу найти альфа-частицы, которые отклонились больше чем на 90 градусов и остались на той же стороне фольги, что и источник радиоактивного излучения.
Хотя принятая в то время теория говорила, что таких частиц им не найти, Марсден и Гейгер на самом деле обнаружили достаточное количество альфа-частиц, отклонившихся на большие углы, до 150 градусов, то есть практически повернувшихся назад к источнику. Назвать это неожиданностью – это слабо сказано; сам Резерфорд несколько лет спустя говорил:
«Возможно, это было самое невероятное событие, которое случилось в моей жизни. Это было так же невероятно, как если бы вы выстрелили 15-дюймовым снарядом в кусок туалетной бумаги, и он отскочил прямо в вас».
Согласно атомной модели «свинцового пудинга», большие иглы отклонения, зафиксированные Марсденом и Гейгером, были просто невозможны. Электростатическое отталкивание между альфа-частицами высокой энергии и размазанный пузырь положительного заряда не могли сделать золотые атомы фольги настолько сильными, чтобы они повернули вспять.
[71] Культовое сооружение, коридорная гробница, входящая в комплекс Бруна-Бойн. – Прим. ред.
[72] Автор политкорректно использует относительно новый термин BCE – before common era, или «до нашей эры». Термин пришел на смену принятому ранее исчислению от BC- before Christ – «до Христа», а также AD – anno Domini – «год рождения Бога». Но с точки зрения исчисления времени это один и тот же год. – Прим. пер.
[73] Из-за того, что скорость света различна в разных средах, длина волны света будет меняться по мере перехода из одной среды в другую, из воздуха в стекло, например, в то время как частота колебаний остается одной и той же. – Прим. авт.
[74] В о л л а с т о н, Уильям Хайд (1766–1828) – английский ученый, который открыл палладий (1803) и родий (1804), впервые получил в чистом виде платину (1803). Открыл независимо от И. Риттера ультрафиолетовое излучение (1802). – Прим. ред.
[75] Последовательность для мнемонического запоминания, по звуку Roy G. Biv, которую запоминают англоязычные дети, и обозначающее цвета радуги – red, orange, yellow, green, blue, indigo, violet – красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. В русском языке есть ряд аналогов: «Как Однажды Жадный Звонарь Головой Сломал Фонарь» или более известное – «Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан». – Прим. пер.
[76] Т а л ь б о т, Уильям Генри Фокс (1800–1877) – английский физик и химик, один из изобретателей фотографии. – Прим. ред.
[77] Г е р ш е л ь, Джон Фредерик (1792–1871) – английский полимат, математик, астроном, химик, изобретатель и экспериментальный фотограф. – Прим. ред.
[78] К и р × г о ф, Густав Роберт (1824–1887) – немецкий ученый, один из самых выдающихся физиков XIX в. – Прим. ред.
[79] Б у н з е н, Роберт Вильгельм (1811–1899) – немецкий химик-экспериментатор. – Прим. ред.
[80] Л а й м а н, Теодор (1874–1854) – американский физик и спектроскопист, сделал важные исследования на длинных волнах вакуумного ультрафиолета. – Прим. ред.
[81] П а ш е н, Луис Карл Генрих (1865–1947) – немецкий физик-экспериментатор, его спектрологические работы сыграли большую роль в развитии квантовой физики. – Прим. ред.
[82] Р е з е р ф о р д, Эрнест (1871–1937) – британский физик, известен как «отец» ядерной физики. Лауреат Нобелевской премии (1908). – Прим. ред.
[83] Г е й г е р, Ханс Вильгельм (1882–1945) – немецкий физик, первым создал детектор альфа-частиц. – Прим. ред.