– Сюда, сюда, – слабым голосом взмолился умирающий.
Она подошла, перебарывая себя. Он схватил ее за запястье и притянул к лицу. От его предсмертного дыхания к горлу Мадлен подступала тошнота.
– Мне не увидеть зари, моя девочка, – прошептал он.
– Не говорите так, отец, – возразила она, проводя ему по лбу мокрой тряпкой.
Она стала мыть его, оттирать, как младшего брата, когда тот был совсем ребенком, однако отец не был малым дитем, и поднимать его тушу оказалось серьезным испытанием. Он раскашлялся в лицо Мадлен. Она задержала дыхание.
– Я… прости меня, что тебя оставляю…
– Тут нет вашей вины, отец. Один лишь Господь решает за нас.
– Увы, Господь…
– Что такое, отец?
– Не признавайся никому, какой мы веры…
Мадлен ни с кем не говорила об этом. Она с детства знала, что протестантов едва терпят. За их веру им могут отказать в жилье или в должности. А те, кто ведет себя слишком надменно или кого сочтут лишней помехой, закончат на костре. Зачем отцу тратить силы, повторяя ей это на смертном одре?
– Предупреди господина дю Бура.
Она взбила перину и помогла отцу улечься поудобнее.
– Вы о вашем соратнике, отец?
– Да, скажи ему, что мы в опасности.
Мадлен отпрянула.
– О чем вы, отец?
– Скажи ему остерегаться…
Она затаила дыхание, дожидаясь продолжения.
– Кого он должен остерегаться?
– Во Дворце…
– Во Дворце… правосудия?
– В Лувре! – выдохнул он сквозь приступ кашля.
Мадлен отвернулась, чтобы смочить тряпку в холодной воде.
– Так кого же, отец?
Стеклянный взгляд умирающего остановился на глазах дочери. Он слабо покачал головой и рукой. Она смочила ему лоб, надеясь тщетным жестом вернуть в него толику жизни. Он не ответил. Мадлен отчаянно пыталась разгадать малейшее движение в его теле.
– Отец, кто? Кого вы имели в виду? Говорите!
Впившись ногтями ей в руку, он притянул ее. От голоса остался лишь тихий шепот. Она помогла ему сесть повыше и поднесла ухо к самым его губам. Ледяным дыханием он вымолвил:
– Монтгомери…
Мадлен никогда не слышала этого имени.