Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений: читать начало книги онлайн

Никколо Макиавелли был исключительно политическим мыслителем, чей опыт службы родной Флорентийской республике отразился на его мышлении и лег в основу его концепции политической власти и агентности. Таким образом, его биография – важный контекст для понимания его мысли. Столь же важна и специфика городской политики Флоренции и ее место в международном контексте региональной политики на Итальянском полуострове в XV в. В то время Италия не была ни единым королевством, ни тем, что мы теперь называем государством.

Макиавелли родился в относительно богатой флорентийской семье в 1469 г. Его отец был юристом по образованию, и Никколо получил гуманистическое образование в духе Ренессанса в грамматической школе. Оно включало в себя развитие литературных способностей путем изучения и перевода классических авторов, а также совершенствование риторических навыков и умения спорить, особенно путем изучения великих римских историков, которые сыграют важную роль в его последующих сочинениях и в его понимании политики. Гуманистическое образование поставило Макиавелли в один ряд с мыслителями-гуманистами периода до Реформации (такими, как Эразм Роттердамский и Томас Мор): на это указывает, в частности, то, что в качестве источников он использует древнеримскую историю и литературу, не проявляя характерного для Средневековья интереса к естественному праву, томистской теологии (опирающейся на Фому Аквинского) и схоластической метафизике.

Когда в 1494 г. французский король Карл VIII вторгся на Итальянский полуостров, семья Медичи утратила власть над Флоренцией, где была восстановлена республика. Поначалу на смену Медичи пришел радикальный теократ, доминиканский монах и проповедник Джироламо Савонарола. В 1498 г., когда он был низложен и казнен, Макиавелли поступил на республиканскую службу на должность в канцелярии, где в его обязанности входило составление и перевод дипломатических документов и официальных бумаг. Когда Пьеро Содерини занял должность гонфалоньера (главы Совета), Макиавелли в составе дипломатических миссий был направлен во Францию и Рим и, что самое главное, к Чезаре Борджиа (сыну папы Александра VI), который вел в регионе Романья кампанию за объединение Центральной Италии в сильное королевство. Эти миссии раскрыли перед Макиавелли реальность власти и проблемы, с которыми имеет дело успешная политическая деятельность, и именно они повлияли на его представление о политической агентности. В период 1503–1506 гг. Макиавелли руководил флорентийской милицией: этот опыт нашел отражение в его книге «О военном искусстве».

После периода относительных успехов Флоренции, когда она в том числе нанесла в 1509 г. поражение Пизе, политический климат и господствующие альянсы изменились. Войска союза Медичи, папы Юлия II и испанцев разгромили Флоренцию в битве при Прато в 1512 г. Наставник Макиавелли Содерини ушел в отставку, а с возвращением к власти Медичи республика была упразднена. Вскоре, в 1513 г., Макиавелли арестовали за его предположительное участие в заговоре против Медичи и подвергли пытке: его подвесили за запястья, заведя руки за спину, чем причинили сильную боль и вывихи. Он отрицал свою причастность к заговору и в итоге был выслан в фамильное имение в окрестностях Сан-Кашьяно, где сосредоточился на писательстве. Часто утверждается, что его политические сочинения были частью кампании за возвращение в активную политику и на государственную службу. Он действительно вел обширную переписку со многими политическими фигурами. Однако в реальности его положение было намного сложнее. Если Макиавелли и стремился реабилитировать себя, успеха он не добился, несмотря на участие в посольских миссиях Республики в конце 1520-х годов. Пока Медичи сохраняли господствующее положение во флорентийской политике и контролировали папство при Льве X, Макиавелли продолжал оставаться под подозрением и не мог претендовать на важную роль в политике. Зато ссылка вдохновила его на великие политические сочинения. В знаменитом письме он так описывает жизнь в ссылке:

Его сочинения ходили среди друзей и патронов и обсуждались в их кругу, хотя при его жизни было опубликовано только «О военном искусстве». Несмотря на уменьшившийся политический авторитет на момент его смерти в 1527 г., политическое бессмертие Макиавелли было обеспечено.

Мысль, теория и сочинения

Самые знаменитые книги Макиавелли, посвященные искусству политики, – «Государь» (1513), «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» (1513–1517), «О военном искусстве» (1519–1520) и «История Флоренции» (1520–1525). Еще он был автором множества мелких исторических сочинений и крупных драматических и литературных произведений, которые продемонстрировали его таланты гуманиста эпохи Ренессанса, а также искусного дипломата и политического наблюдателя. Любое его сочинение заслуживает отдельного внимания, поскольку каждое написано в виде самостоятельного произведения, а не как часть единой философской системы. Отсюда существенные проблемы, с которыми сталкивается тот, кто читает Макиавелли и рассуждает о его наследии или «теории» так, как если бы существовал единый корпус структурированных идей, разработанных на основе общих посылок и методологии. В научной литературе о Макиавелли много внимания уделялось тому, чтобы примирить его доктрину, описанную в «Государе», где Лоренцо Медичи предлагается руководство по завоеванию и удержанию верховной политической власти, с аргументацией «Рассуждений о первой декаде Тита Ливия», где защищаются республиканская свобода и политика. Являются ли эти разные работы частями одной теории? Или же это сочинения, написанные по случаю, связь между которыми не предполагалась: первое – это попытка автора получить политическую должность и добиться благосклонности, второе – предпочитаемая самим Макиавелли версия политического общества и политики? Меняется ли взгляд на республиканизм, развиваемый в «Рассуждениях», при сопоставлении со взглядом, представленным в другом важном историческом исследовании, «Истории Флоренции»? Какое место среди этих основных произведений занимает работа «О военном искусстве»? Связь между этими произведениями или их противопоставление – вопрос исторический: мы на законных основаниях можем спросить, чего добивался Макиавелли этими работами и как они соотносятся друг с другом.

Но выбирая этот исторический подход, нужно помнить о предостережении Квентина Скиннера касательно мифологии доктрины или общего допущения о том, что у автора обязательно должна быть теория, которую он постепенно выстраивает [Skinner, 1969]. Если доктрина получает одно толкование, читатель или историк будет искать его, жертвуя объяснением различия между текстами. Скиннер предостерегает скрупулезных историков мысли от совершения этой ошибки. При этом наш способ чтения этих произведений не обязан быть узко историческим, поскольку в нем устанавливаются лишь связи между общими линиями исторической проблематики, но не более того. На самом деле мы можем упустить уроки, которые можно извлечь из того, как Макиавелли повлиял на наш политический язык, если ограничимся узко историческим подходом, сделав упор на исходном смысле, вложенном в произведение автором, в противоположность смыслам, которые в него в разные периоды времени вкладывали читатели. Развенчание антиисторических прочтений – одна из важнейших задач толкования. Но оно привносит с собой опасное ложное допущение о том, что есть какое-то одно истинное изложение мысли Макиавелли, не зависящее от ее политических интерпретаций и применения. Читатели часто находят в произведениях высший синтез или единство, даже если они не входили в замысел автора. Замыслы могут быть исторически уникальными, мысль – нет. В данной книге исследуются парадигмы, представляющие собой нечто большее, чем авторские замыслы, но при этом достаточно близкие к текстам, эпохе или мыслителям, чтобы выдержать испытание интерпретацией. Идея в данном случае состоит в том, что Макиавелли принес иную, новую парадигму политики и политической агентности, проходящую красной нитью через все его ключевые работы и иллюстрируемую ими. Тем не менее я не выдвигаю исторических утверждений о том, что Макиавелли намеренно стремился сформулировать единую логичную теорию, в отличие, например, от Гоббса.

То, что Макиавелли – фигура новая, нетрадиционная и даже революционная, – аргумент хорошо известный, хотя ведутся споры о том, как он приобрел этот статус. Одно ясно наверняка: метод и подход этих сочинений существенно отличаются от методов и подходов его предшественников. В отличие от Фукидида, Макиавелли – не историк. Хотя у «Истории» Фукидида есть мораль, которую можно использовать для подкрепления теоретических позиций, он тем не менее хотел лишь написать историю войны между Афинами и Пелопоннесом, в которой повествование определяется ходом событий, как они предстают перед человеком, видевшим их воочию. Тогда как Макиавелли откровенно пользуется историей, чтобы влиять на понимание и практику политики в мире, который постоянно быстро меняется. Его историческое исследование нацелено на то, чтобы выявить закономерности или объяснения, кроющиеся в политическом явлении.

Разумеется, история дает уроки, но в этом отрывке Макиавелли также недвусмысленно заявляет, что историческая хроника – повод для анализа, а не то, что истолковывает само себя. Как мы увидим далее, метод Макиавелли сложнее простого чтения исторической хроники, потому что он подвергается сомнению. Не будет ошибкой рассматривать сочинения Макиавелли как вклад в то, что сегодня считалось бы эмпирической политической наукой. Хотя современный бихевиоризм многим отличается от макиавеллизма, у них есть одна важная общая черта: они считают само собой разумеющимся, что феномены политического опыта – объект изучения. В сочинениях Макиавелли нет конструктивной теории государства или конституции, как нет там и прескриптивной модели политической организации, к достижению которой должен стремиться успешный политик. Хотя Макиавелли и поддерживает республику, его позиция не прескриптивна – если перефразировать Стивена Люкса, по Макиавелли выходит, что «республиканцам – республиканизм, каннибалам – каннибализм» [Lukes, 2003]. Именно поэтому многие комментаторы тратят столько сил на то, чтобы поместить политику Макиавелли в контекст истории итальянских городов-государств XV в. [Coleman, 2000].

Политическая наука Макиавелли также интересна тем, что она отдаляется от философских и теологических метанарративов, которые мы находим у великих политических философов, таких как Платон, или у философов-теологов, таких как Августин, у которых есть философская или теологическая позиция, объясняющая мироустройство. Что еще важнее, политическая наука Макиавелли отрицает этический или божественный порядок, который бы санкционировал либо величайшее благо человека, либо идеальную форму государства. Именно это отсутствие большого нормативного нарратива ставит вопрос о том, существует ли вообще теория Макиавелли. Многие моралистические изложения западной политической теории видят в вопросе о политической обязанности («Почему индивид должен подчиняться государству или политическому лидеру?») первостепенный вопрос политической теории. Как мы увидим далее на примере Гоббса, этот политический вопрос характерен именно для модерна, хотя в Средние века он и был включен в томистское естественное право. У Макиавелли этот первейший вопрос современной политической теории просто не возникает, как, например, не возникает и вопрос о том, почему нельзя забирать имущество другого человека. Для Макиавелли здесь нет предварительного морального обязательства: успешный государь, имеющий власть, или правящая группа добиваются от населения подчинения силой и насилием. Если вы не подчинитесь, задумавшись о том, почему вы должны это делать, вы можете пострадать, вот и все.

Оригинальность Макиавелли состоит в том именно, что он ставит под вопрос роль нормативности (в форме закона или морали) в осмыслении политического действия. Сама по себе эта позиция важна, но важно также видеть в ней не просто скептический вызов, брошенный философии классического естественного права, а утверждение автономии политической агентности и ее приоритет. Вопрос о том, что это за автономная деятельность и как она представлена и проявляется в мире, – ключ к взглядам Макиавелли. Это объясняет, почему его поразительный, поистине бескомпромиссный взгляд на требования политики до сих пор не потерял актуальности для его современных последователей. Хотя его работы не образуют единой большой теории, элементы его главных произведений могут быть объединены для объяснения того, как макиавеллизм стал подходом к осмыслению политического действия.

Флоренция, Италия и остальной мир

Прежде чем перейти к подробной интерпретации работ Макиавелли, следует обрисовать контекст, в котором создавались его произведения. Цель не в том, чтобы дать каузальное объяснение его идеям и тем самым создать основу для понимания его логики и целей. Я, как и многие исследователи, включая Скиннера [Skinner, 1969], отвергаю каузальную интерпретативную стратегию. Точно так же я не берусь утверждать, что итальянские города были единственной средой, в которой взгляды Макиавелли обретают смысл [Coleman, 2000], хотя с учетом стиля его теоретической мысли понимание политики Италии в XV и XVI вв. проясняет то, о чем говорится в его произведениях. Отсылки к современной ему политике постоянно встречаются в «Государе» и в «Истории Флоренции», тогда как нарратив, лежащий в основе «Рассуждений о первой декаде Тита Ливия», – сравнение судеб Древнего Рима и Флорентийской республики. Однако главное звено, связывающее текст «Государя» с контекстом, – любопытная заключительная 26-я глава, «Призыв овладеть Италией и освободить ее из рук варваров». Она превращает это сочинение в манифест и призыв к лидеру (Лоренцо де Медичи) объединить Италию для борьбы с ее врагами, под которыми Макиавелли понимает испанские, французские и имперские силы Священной Римской империи. Он пишет:

О чем бы еще ни шла речь в «Государе», его аргументация заканчивается манифестом, призывающим к переменам, к национальному объединению и освобождению, то есть политической программой, позднее вдохновлявшей мыслителей XX в., включая такие порой неожиданные имена, как Антонио Грамши и Луи Альтюссер (см. ниже «революционный макиавеллизм»).

Помимо Флоренции, важнейшими, постоянно соперничавшими друг с другом городами-государствами разобщенного Апеннинского полуострова были Венеция, Милан, Неаполь и Рим. История этих городов-государств по большей части уходит корнями в позднюю Римскую империю. Милан был имперской столицей, куда Августин приехал учиться у Амвросия Медиоланского. Венеция была воротами в лежащую на востоке Византийскую империю и в цивилизации Восточного Средиземноморья. Хотя изначально Рим был столицей империи, с IV в. он же стал центром христианского мира, поскольку именно там находился Святой Престол. История городов и их соперничество играли важную роль в итальянской политике в силу их культурной власти (Рим), стратегического положения (Неаполь и Венеция) или экономического богатства (Флоренция и Милан). Этим отчасти объясняется, почему Италия вплоть до XIX в. так и не стала единой и даже теперь остается не вполне устойчивым государством с сильными и глубокими региональными различиями. Соперничество между городами характеризует мир, где Макиавелли вращался в роли дипломата и политика, эмиссара, посылаемого в Милан, Рим или в крупную внешнюю империю, такую как Франция, пользовавшуюся нестабильным положением в Италии для достижения собственных политических целей. Богатство, цивилизационная власть и влияние не только были причиной нестабильности геополитического окружения, они же оказывали значительное влияние на организацию политической власти и авторитета в этих городах.

Если Франция и Испания переживали в этот период процесс консолидации в крупные единые монархические государства, итальянские города-государства были самоуправляемыми коммунами с республиканскими конституциями и могущественными местными элитами и группами влияния, боровшимися за контроль над их институтами. Источником влияния этих элит и фракций, особенно во Флоренции времен Макиавелли, было богатство, приобретенное торговлей, покровительство и контроль над торговлей и производством. Великий Козимо де Медичи (1389–1464) был главным банкиром. Накопление богатств рождало коммерческие семейные олигархии, в частности семьи Медичи во Флоренции и Сфорца в Милане. Благодаря своей экономической и военной власти, эти семьи создавали разветвленные сети, охватывавшие мелкие региональные города (или фракции внутри этих городов). Эти сети играли ведущую роль в республиканских институтах наряду с влиятельными гильдиями организованных ремесленников. Такие семьи, как Медичи, Сфорца или Борджиа (испанцы по происхождению), в Риме и Романье не были королевскими с наследственной легитимацией, как во Франции, Испании или Англии – и это важно помнить, читая «Государя». Однако они все равно могли выполнять функции наследственных владетелей. Козимо де Медичи правил как король, но в действительности был «первым среди равных» как глава Большого совета Флоренции.

Хотя практическая политика той эпохи больше походила на роман Марио Пьюзо «Крестный отец», в этих городах предпринимались также важные попытки конституционными и юридическими способами сдержать и дисциплинировать власть, силу и насилие, особенно в период позднего Средневековья. Такие юристы, как Бальд (1327–1400), преподавали во Флоренции римское или гражданское право. Бальд был главным источником развития права как средства осуществления и сдерживания власти в контексте, где регулирование вопросов экономической власти, собственности и личных прав было важнее, чем в клерикальных или феодальных обществах Северной Европы. Этот факт иллюстрируется проводимым Бальдом различием между политической агентностью как следствием включения в regnum (ассоциировавшимся с королевским правлением) и в civitas (республику или сообщество граждан). С точки зрения легалистов, политическая власть может учреждаться разными способами, и в объяснении политического действия у Макиавелли фигурируют и regnum, и civitas. Но Макиавелли отличается от средневековых легалистов и сторонников естественного права тем, что сосредоточивается на власти или силе, которая лежит в основе этих моральных и правовых дискурсов, поскольку считает последние эпифеноменами реальной политической жизни.

Борьба за господство и преимущества между региональными властями Италии и вмешательство великих держав Западной Европы – Франции, Испании и Священной Римской империи – последовали за разрушением предыдущего локального баланса власти. Он был достигнут Козимо де Медичи и Франческо Сфорца и лег в основу Лодийского мира, заключенного в 1454 г. между Миланом, Флоренцией, Венецией, Папской областью и Неаполем. Одним из главных дестабилизирующих факторов политики «баланса власти» была позиция папства. Папа был не только главой Церкви, но также и влиятельным итальянским правителем. Однако выбор папы возлагался на конклав кардиналов, что отражало международный характер церкви, то есть папство становилось местом, где национальные династические интересы выходили на международную арену. После того как Родриго де Борджиа был избран папой под именем Александра VI и вступил в альянс с Неаполем (поддержанным Испанией), король Неаполитанский предъявил права на Милан. Людовико Сфорца вступил в союз с французским королем Карлом VIII и призвал его в Италию с целью напасть на Неаполь, таким образом, Италия стала ареной борьбы между Францией, Испанией и Священной Римской империей. Теперь, когда Франция угрожала Флоренции с севера, Пьеро де Медичи попытался задобрить французов, предложив им соседний город Пизу. Но этот маневр только дестабилизировал его собственную власть во Флоренции, и он был свергнут народным восстанием под предводительством радикального проповедника Савонаролы. Когда французы отступили, Флоренция попала под папский интердикт (ей было отказано в церковных таинствах – крайне действенная мера в те времена), Савонарола был лишен власти и казнен как еретик. Макиавелли поступил на политическую и дипломатическую службу, когда во Флоренции учредили новый Совет. Тогда Флоренция состояла в союзе с папой Александром VI и с Венецией против Милана, а сын Александра Чезаре Борджиа (который является персонажем «Государя») начал кампанию по укреплению власти Борджиа в регионе Романья. На этом этапе Макиавелли оказался в самой гуще событий. Поскольку Флоренция стремилась сохранить союз с Францией, Макиавелли послали с дипломатической миссией к французскому королю Людовику XII в Лион, после чего он отправился к Чезаре Борджиа. Это были кульминационные моменты его карьеры, и они оказали решающее влияние на его главные работы.

В 1503 г. папа Александр VI умер, и после короткого пребывания (всего 26 дней) на папском престоле Пия III престол отошел к непримиримому врагу Борджиа кардиналу делла Ровере, который стал папой Юлием II. Поначалу Чезаре Борджиа надеялся задобрить Юлия, но потерпел унизительный провал, лишился всех должностей и был заточен в тюрьму; фортуна отвернулась от его семьи. Хотя Макиавелли позднее и отправили с новой миссией во Францию, ее исход уже не имел значения, учитывая, что Италия была поделена на сферы влияния: французскую на севере и испанскую на юге. После падения Чезаре Борджиа Юлий воспользовался случаем, чтобы укрепить свое положение и вернуть папские владения. Однако несмотря на то, что угроза со стороны Испании отступила, положение Флоренции было шатким, так как вторжение войск Священной Римской империи под предводительством Максимилиана I создавало дальнейшие угрозы на севере Италии.

Положение Флоренции и Макиавелли редко бывало надежным. В 1508 г. папа Юлий II объединил Францию, Испанию и императора Максимилиана в Камбрейскую лигу, собравшуюся, чтобы пойти войной на Венецию, отколов ее от Романьи (региона, на котором зиждилась власть Чезаре Борджиа). В этот период Макиавелли был направлен из Флоренции в Пизу руководить осадой, окончившейся капитуляцией города в 1509 г. Однако, едва Венеция потерпела поражение в крупном конфликте, папа Юлий распустил Камбрейскую лигу и заключил с ней мир, включив ее в альянс с Испанией и Священной Римской империей против Франции, под протекторатом которой находилась Флоренция. Максимилиан привел швейцарские войска в Ломбардию, и Франция отступила. Флоренция осталась без защиты, поэтому Юлий II потребовал снятия Содерини с должности главы флорентийского правительства. Содерини бежал, и Макиавелли с возвращением к власти Медичи потерял все свои должности. Впоследствии он оказался замешан в мятеже, был арестован, подвергнут пыткам, выжил и отправился в ссылку только благодаря тому, что Юлий II умер и ему на смену пришел папа Лев X (Джованни де Медичи), объявивший по этому случаю всеобщую амнистию. Несмотря на то что Макиавелли до самой смерти не прекращал попыток вернуться на дипломатическую службу или в политику, новый папа из рода Медичи ему не доверял и ставил непреодолимые препоны его возвращению.

Борьба за власть в Италии продолжалась, хотя и осложнилась из-за событий к северу от Апеннинского полуострова, которым было суждено определить будущее истории Европы. Особенно ярко это проявилось в соперничестве между Францией, Испанией и Священной Римской империей. Взойдя на престол Священной Римской империи под именем Карла V, испанский король Карл I в 1519 г. объединил две державы в борьбе против Франции. Папа Лев X заключил с Карлом соглашение об изгнании французов из Милана и из Италии. Последующие папы правили недолго, и политика на полуострове осложнялась династическими маневрами. В 1523 г. новый ставленник Медичи Климент VII заключил союз с Францией и вернул Милан, но спустя год французский король Франциск I потерпел поражение и был пленен имперскими войсками, через два года, после подписания Мадридского договора, он был освобожден. Этот договор отдавал Милан под испанское владычество и подтверждал власть Карла над Неаполем. Франциск вскоре расторг этот договор и заключил союз с Климентом VII и Венецией, чтобы вытеснить имперские войска из Италии.

Карл V вернулся в Италию с германскими войсками, в рядах которых было много последователей инициатора Реформации Мартина Лютера, недолюбливавших папскую власть. Климент подписал договор с империей, но очень скоро его разорвал. Поэтому в 1527 г. имперские войска пошли маршем на Рим и разграбили его. Но Макиавелли уже не смог воспользоваться этими переменами, поскольку в 1527 г. умер. Нападение имперских войск на Рим ознаменовало значительную перемену в политике Европы. Оно стало первой частью цивилизационной войны, которая отделит католическую Южную Европу от протестантской Северной и перенесет военный центр этой борьбы из Италии в Германию, произведя географический сдвиг, глубоко повлиявший на политические идеи.

«Учитель зла» – макиавеллиевская новая наука политики

Если рассматривать стиль сочинений Макиавелли, он покажется автором одновременно и очень легким для понимания, и очень трудным. На первый взгляд такую книгу, как «Государь», читать легко, в ней содержатся простые и ясные примеры. «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», хотя они и длиннее, отличаются теми же достоинствами. Однако в чем заключен смысл этих вроде бы прямолинейных рассуждений – вопрос гораздо более сложный, и он привел к появлению разительно несхожих между собой толкований и выводов. Эту проблему иллюстрируют три господствующих сегодня подхода – Штрауса, Берлина и Скиннера. Лео Штраус утверждает, что Макиавелли – «учитель зла» и революционный мыслитель, порвавший с традицией классического естественного права [Strauss, 1957]. Исайя Берлин [Берлин, 2002] соглашается с ним, но утверждает, что эта перемена происходит из-за того, что Макиавелли заменяет классическое естественное право другой моделью политической морали, взятой из классического древнеримского мира. Поэтому он не «аморален» – он всего-навсего ратует за другую концепцию морали. Квентин Скиннер [Скиннер, 2018; 2009] находит еще одну моральную систему (отличающуюся от той, которую видит Берлин), в рамках которой Макиавелли оказывается защитником республиканской свободы. Хотя позднее она была заслонена либеральным гоббсовским дискурсом о негативной и позитивной свободе, позиция Макиавелли тем не менее предлагает иной способ понимания политической власти и общества. Все три взгляда единодушно сходятся на том, что сочинения Макиавелли существенно отклоняются от господствовавшего в его время способа осмысления политики, а именно от синтеза христианства, неоаристотелизма и естественного права. Расходятся они в ответе на вопрос о том, отвергает ли Макиавелли христианское естественное право, заменяет ли его языческой римской моралью или вообще отвергает любое морализаторство в политике. В следующем разделе мы рассмотрим, в чем именно Макиавелли отступает от взглядов христианского естественного права.

В наш секулярный век учение Макиавелли о статусе и авторитете морали может показаться знакомым и почти общепринятым. Однако такой взгляд может помешать оценить то, насколько радикальной была его позиция в его собственную эпоху. Понимание им смысла политики делает его уязвимым для обвинений в том, что он учит злу. «Зеркало государей» указывает на жанр политической литературы, призванной наставлять и давать советы политическому лидеру, как ему проявлять добродетель. Возможно, наиболее классическая версия этого жанра – трактат Цицерона De Officiis («Об обязанностях»), где излагаются моральные ориентиры для любого, кто занимает политическую должность. Как только последняя начинает ассоциироваться с королевской властью, эта книга становится учебником для достойного государя. Образец Цицерона нашел отражение во многих более поздних примерах, таких как «О правлении» Фомы Аквинского, «Придворный» Кастильоне (1528) или «Книга, именуемая Правитель» Томаса Элиота (1531), адресованная английскому королю Генриху VIII. Это обширный литературный жанр, и он не ограничивается одной только европейской интеллектуальной традицией. Однако главное во всех этих произведениях – попытка кратко описать достоинства успешного политического лидера на основе общего морального или этического взгляда на жизнь. В некоторых случаях эти произведения – учебники добродетелей (для всех), какие можно встретить в классической греческой мысли (где подчеркивалась осмотрительность, умеренность, мужество и справедливость), или же в них идет речь преимущественно о христианских добродетелях (таких, как вера, надежда и милосердие). И наоборот, эти сочинения могут признавать, что политика предполагает трудный выбор (в том числе войну и насилие), но все равно они стремятся согласовать требования политического действия со всеобъемлющими требованиями морали.

Ситуация политической агентности или исполнительной власти в иерархическом моральном порядке лучше всего показана в сочинении Фомы Аквинского «О правлении». Автор (позднее ставший католическим святым) был одним из важнейших христианских теоретиков естественного права эпохи Высокого Средневековья. В его теории (томизме) христианское откровение соединяется с теологией Августина и естественной и моральной философией Аристотеля. У Фомы Аквинского роль монарха была включена в иерархический моральный порядок, образованный естественным и божественным законом. Закон природы открывается разуму, но требует дополнения божественным законом откровения, чтобы получить полное представление о благе или цели человечества. Внутри этого порядка существовало требование перевести естественный закон в гражданский закон или закон политических сообществ. Это, в свою очередь, оставляет открытым вопрос об обеспечении повиновения этому закону путем отправления политической или исполнительной власти. Фома Аквинский важен, поскольку он настаивает на рациональном, управляемом законом универсуме, который оставляет пространство для политического действия монархов. Даже мир, где правит закон, нуждается в человеке, наделенном политической властью для обеспечения его исполнения, и в этом состоит данное Аквинатом обоснование роли монарха. Тем не менее роль монарха и, следовательно, политической исполнительной власти объясняется с точки зрения ее функции в естественном моральном порядке.

Хотя книга Фомы Аквинского – наиболее последовательное утверждение того, что политика подчиняется морали, та же позиция характерна и для остальных произведений такого рода. Фома Аквинский во многих отношениях просто дает более систематическое изложение того, что подразумевается у Цицерона, но с добавлением христианских добродетелей. По сути, вся эта традиция литературы «зеркала для государя» добавляет к этой формальной теории естественного закона лишь акцентирование того, что личная добродетель правителя становится жизненно важной основой для оправдания политического правления. Монарх осуществляет исполнительную власть в рамках нормативной системы естественного закона, но моральная природа этого довода не может быть просто функциональной (например, утверждать, что система работает), поскольку иначе она подорвет себя. Поэтому монарх должен стремиться к добродетели и благородству, а не только полагаться на монопольное применение силы. Благородство, олицетворяемое добродетелями монарха, имеет ключевое значение в нормативном обосновании и легитимации монархического правления. Оно лежит в основе согласия подданных. В этом отношении данная литература опирается на идеи, которые были важны со времен Аристотеля и стали еще важнее после того, как его творчество было открыто заново в эпоху позднего Средневековья. Гуманисты, современники Макиавелли, возможно, комфортнее себя чувствовали с классическими историческими примерами, чем со строгой абстрактной теологией Фомы Аквинского. Но, по-видимому, все они принимали идею подчинения политики морали как основную посылку этой литературы.

Что больше всего поражало (и шокировало современников) в «Государе» Макиавелли, так это то, что внешне книга вполне походила на эту литературу – в конце концов, он давал советы «государю», Лоренцо де Медичи, – но при этом полностью отбрасывала ее основные посылы. Пафос «Государя» существенно отличался от описания добродетелей у Аристотеля или Цицерона. В первых 12 главах обсуждаются виды государств и то, какими способами они приобретаются. Затем следуют три главы о военных вопросах, где сравниваются достоинства наемной армии и армии из граждан. В главах 15–19 излагаются вопросы, которых можно ожидать в описании монарших добродетелей, но в действительности традиционное представление о добродетели в них ставится с ног на голову. Последние главы (20–25) содержат практические советы государю по таким вопросам, как преимущества крепостей и подбор министров, а в самой последней главе содержится знаменитый призыв освободить Италию. Что больше всего поражает в отказе «Государя» от традиции классического естественного закона, так это то, что в нем игнорируется и маргинализируется место морали в политике, отрицается общее благо как высший идеал, а понятие добродетели превращается в своего рода эффективность.

Книга Макиавелли начинается с практического изложения природы различных типов государств, существовавших в Италии в его время, и с вопроса о том, как приобрести или удержать власть в каждом из них. Он не предлагает идеальной модели государства и не пытается провести сравнительное исследование типов европейских режимов. Он закладывает основу для ответа на знаменитый вопрос, поставленный Лениным: «Что делать?» Среди примеров папское государство и соперничающие города-государства вроде Венеции или Милана Сфорцы. Смешанные государства, о которых пишет Макиавелли, – это те, что связаны союзом с более крупными державами, такими как Франция и Испания. Незамедлительно включаясь в спор об итальянской политике своей эпохи, Макиавелли ясно дает понять, что отказывается от описания добродетелей государей, сфокусированного на моральном контексте. Он вообще не ссылается на господствующие религии или моральные контексты, внутри которых принято рассматривать идеал государственного правления. Если современная политология предполагает четкое разделение труда между дескриптивной и эмпирической наукой о государстве и идеями политической морали и добродетели, то есть между политологией и политической философией, Макиавелли это разделение не признает.