В лесах Прионежья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Старик не обиделся, лысину погладил, улыбнулся:

— Конечно. А где ж еще ему быть, как не в лесу. Поглядеть хочешь? Пожалуйста. Выйди в жаркий полдник к озеру, что в лощине спрятано, лось-то и пожалует к тебе на смотрины. Там он от оводов да от мух спасается.

— А как дело с лодчонкой?

Старик вздохнул. Видно, что лодку он жалел:

— Разбил, стервец. В щепки. Как выбежал с ней лось на зимник, так лодка между лесин попала, разлетелась, не соберешь. После ходил я смотрины делать, да что — черепки да щепки, щепки да черепки. Одни уключины железные выстояли.

КРЫЛАТАЯ ЩУКА

После сытного ужина дедушка Сергуня достал из штанов самодельную берестяную табакерку, не спеша открыл ее, взял щепотку нюхательной вони, заштукатурил обе ноздри и, что хороший насос, вдохнул воздух, зарделся, потом троекратное самозабвенное чихание покатилось по кругу охотничков.

— Добрый табак, славная понюшка, — проговорил дедушка и снова чихнул, но уже с выдержкой, смачно, прокряхтел: — Добро берет, достает аж до печенок.

Кто-то из охотников попросил дедушку рассказать им что-либо из охотничьих «выжимок». А выжимок у Сергуни хоть отбавляй. За его спиной сорок лет промысловой охоты, и вот уже двадцатый год он числится на Андомщине егерем первой руки. Много видывал дед. Большой он знаток лесной кладовой, а малоразговорчив. Не всегда его заставишь говорить. Если к слову придется что-либо занятное, почнет рассказывать, и тогда унять его трудно: говорит, говорит, и все с присловием — простое умножение. Бывало, слушаешь деда и диву даешься — откуда у него такие слова берутся? Сам он невелик, не широкоплеч, руки синежильные с мозолями, а язык остер что коса.

— Так на чем я остановился? Ах, да, на рыбачьих безделушках, — начинает свой рассказ Сергуня. — Блесна не всяка идет к щуке. Вот поделка из белой меди — это да. На нее в реках сильнейший клев. В озере кофейная вода, и блесну надо подбирать по цвету воды. Тут больше подходит поделка из красной меди. Заводской работы блесен я не покупаю и их не обожаю. Простое умножение. Надо деньги, а где мне их взять, коль не всегда в заработках. Я завсегда свои беру, по воде, по цвету подбираю. Рыба, она с глазом, любит неподделки. Бывало, закинешь блесну в озере из заводской работы, то рыба от нее в стороны шарахается — видит, что, того-этого, простое умножение, а коль пойдет своя, самодельная, сама рыба на крюк лезет.

Сижу как-то раз я подле тростника да потихоньку вылавливаю окушков. Клев превосходный. Окушок клюет, что плотва, прожорливо. Так вот, значит, сижу, курю, ловлю, а зорька идет, точно пава в багрянцевом наряде, засмотришься. Смотрины длятся недолго. Глянул на воду, и ноги у меня запередергивались, затряслись, что лихорадочные. Сердце к горлу приступает, провздыхнуться не можно, а как провздыхнулся — вижу: необычайное существо плывет по воде рядом с тростником и как будто помахивает крылышками. Простое умножение, думаю, не выдра ли? Нет, таких не видал. Не ондатра ли? Тоже нет, больно длинна. Подраненная птица? Тоже не похожа. Потом все исчезло, а на воде только пузырьки плавятся, тростник качается, перешептывается, будто смеется. Клев после этого сразу же прекратился. Пришлось перебазироваться в другое плесо. При переезде с места на место я завсегда разматываю дорожку с блесной из красной самоварной меди.

Простое умножение. Распустил дорожку, легко прошумел веслами и, только стал подъезжать к приколу, к тростниковому островку, как — шасть, и нет зуба.

— Кто ж его вырвал? — не удержался кто-то, спросил.

— Коль распущу блесну, то конец лески я завсегда беру в зубы для лучшего прочувствования. Простое умножение, жилка — вещь благородная, чувствительная. Бывало, мелкий окунишко заглотит блесну, мой зуб уже слышит, передает в голову, а та знай ворочает мозгами да приказывает работу. А тут вылетел зуб, да еще не ржавый. Плотно сидел на месте. Сильный был рывок, хлесткий. Сплюнул я зубью кровь, взял конец лесы в руки, а потом обмотал ее к кормовой упряжке, а сам стал пробовать — натягивать. Делаю натяг на себя. Жилка поддается. Скручиваю и делаю натяг снова, чую — что-то тяжелое следом ползет. А что? Понять не могу. Не то топляк со дна, не то запутавшаяся сеть, брошенная рыбаками. Подтаскиваю ближе. Всплывает из воды что? Страшило, не то осьминог, не то сам водяной черт, сверху весь черный, будто дегтем вымазан, а напереду что-то сереет, будто девичья оторочка на нагруднике. Вижу, страшусь, но тяну и тяну леску к себе.

— Ну и что же дальше?

— А дальше? Простое умножение: один на один будет тоже один. Близко я ту ношу к лодке подтянул и думал ее внутрь перевалить, как, этого-того, хвостом по воде — жмах! И снова в озеро ушло. Черт бы его побрал! Снова подтягиваю, но уже с умом. Подтягиваю и накручиваю лесу на кормовую упряжку — тут, брат, с нее не снимешь, не ускочишь, а на лесу я надеялся — толстая, вытерпит, не лопнет. И правда, не лопнула. Когда я подтащил чудище снова к лодке и вместе с водой перевалил его в лодку, то не испугался, а обрадел и даже расхохотался. На хребте у громадной щуки сидел матерый ястреб. Видно, он ту щуку укараулил на мелководье — и — шасть ей когтями в захребетник. Когти впились, влипли, а щука в то время возьми да и нырни под воду. Там ястребу захлеб пришел — смертушка. Вот какое простое умножение.

Кто-то не поверил в это, проговорил:

— Наверно, врешь, дедушка?

ДВА УДОВОЛЬСТВИЯ

— У меня и такой случай был.

Дедушка Сергуня снова достал из табакерки понюшку табаку и, затянувшись ноздрями, чихнул раз и два. Потом вытер под носом задубленные усы, от удовольствия чмокнул с присвистом, продолжал:

— После Успенья на утиную охоту пригласил меня симпатяга инженер с аэродрома. Шла война. Корма было мало, а тут он — звали его Василием Петровичем — ко мне в дом зашел, чайку с напойку принес. Моя Праскушка согрела самовар воды, я чаек заварил — славно попили. Опосля чаепития вышли из деревни Куфтыревской прямо к пойменным местам реки Волошки. Дорога — хочь бы что, простое умножение, утоптанная, будто в городе тротуар блески издает, и так виляет, так виляет — до невозможности! Мы взял и напрямик, через лес, да попали в полосу бурелома и — будь ты неладное — я все штаны заваксил да в двух пущих местах дыр понаделал. Трудная дорога, хотя и прямая. Скачешь с валежины на валежину, обходишь крутые сломы, пересиливаешь громадину выскырья, потеешь, сопишь, а идешь: не ночевать же тут, в буреломе-то.

К полднику выбрались на березовую полянку, а тут и Волошка-речка. Василий Петрович меня и спрашивает:

«Что, мил человек, где паужнать будем?»

«Простое умножение, как прикажете», — ответствую я и иду себе по узкой тропинке к речному переходу. У перехода останавливаюсь, гляжу на Василия Петровича, а он сбросил в отаву свой вещь-мешок с продухтом, в руках ружье на изготовке — и шасть в пригибочку, в наклоночку да по бережочку. Примечаю и я… Поряду с переходом камыш растет, колышется, слабо тренькает, будто к песне приглашает. В середине реки камыш расступился, воде дорожку дал — тоже припечинка. На этой припечинке кавалер в мундирчике плавает, а на голове у него гусарский картуз — влиятельный. Чудно. Плавает в за-круги на припечинке и песенку напевает: «На-а-шш… Ва-ш… Не подой-дешь… Вре-е-е-шь…»

Я быстро перескочил реку и тоже в наклоночку, тихонечко, по-лежачему, на животе пополз, а ружье в руке, кавалерчика на мушке держу, сам разомлел, разохотел. Штаны на коленях смочил, живот глиной замазал — и хочь бы что. Вперед и вперед, а кавалерчик все на мушке сидит и вдруг… пропал, исчез, что сквозь воду провалился, только на воде в той припечинке одни кружки остались. Я встал, огляделся. Петровича зараз не увидел, а вижу: на середине той припечинки, где купался кавалерчик, что-то белеет. Подошел ближе — и что вы думаете?

— Подсадную увидел?

— Нет. Большая щука лежит вверх животом, а весит она примерно кило на восемь. Одним словом, полпудовица лежит. Я в ту минуту младенцем стал. Разулся, сапоги, пестрядинную рубаху, порты с себя снял и в реку опустился. Подошел к той щуке — и шасть ее на руки. Славная, думаю, из нее уха будет, наваристая. Жаль, что перца да лаврового листа нет — на гобце в доме забыли. Но… хотел крикнуть Петровичу на радостях: «Огонек разводи, мол, батя анжинер, котелок навешивай, уху будем варить», как в это время громадина разом встряхнется, пружиной метнется — и в тростник, поминай как звали. Вот как было. Василий Петрович на берегу стоит, смеется:

«Умная тварь. Сглотила утку, да желудок не по утке, задохнулась, вот и перевернулась».

«А почему спружинилась да убежала?» — спрашиваю я и с остервенением выжимаю подштанники.