В лесах Прионежья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Непьющих мастеров леса не бывает. Курица и та из лужицы попивает.

— Ну и пусть себе пьет, а я не буду, — твердо ответил Окинин. — Отец у меня был непьющий, то и мне в наследство оставил.

Разговор прервала Белиберда. Проголодавшаяся собачонка стала шарить около импровизированного стола, на котором стоял котелок с супом, и, задев его шерстастым хвостом, опрокинула, разлив всю похлебку. Хрустов выругался. Вологов вскочил с места, поймал собаку, ударил прутиком по спине, а Снежков горевал, что такой наваристый суп прорва выплеснула зайцу под хвост. Но тут сразу же не своим голосом заорал Снежков на Дергача. Я повернул голову и увидел, как Дергач, держа в зубах круг колбасы, пятился задом в куст можжевельника, а когда Снежков вскочил, чтобы вырвать у собаки колбасу, Дергача и след простыл. Белиберда жадно долизывала разлитый ею суп.

Посмотрев на эту историю с обедом, Окинин улыбнулся, надел на плечи рюкзак, откланялся и ушел по своей тропе.

Снежков налил в стопки водки и, подавая Вологову, проговорил:

— Во здравие тех, кто радуется тому, чему я не радуюсь.

Оба залпом осушили стопки, потом Вологов растянулся на земле у столика и запел надтреснутым голосом:

СМЕХ И ГОРЕ

Старого югозерского охотника Сергея Панфиловича Умрихина я застал на берегу озера Малая Сойда. Он сидел на травянистой кочке и вел рассказ. Вокруг старика в разных позах лежали молодые рыболовы — школьники. Зореванье давно уже прошло, лов кончился, уха съедена, костер чуть тлел слабоватым блеском. Шел тихий да свежий вечер. Старик рассказывал негромко и все время поглядывал на ребятишек. На его голове, словно на припечинке, светилась лысинка. Так и хотелось подойти к нему да погладить эту обиходную голову.

— Так-то, сват-брат, на чем я остановился? Ах, да, на лосях. — Старик поправил серебром отлитые усы. — Было у меня дельце из рук вон выходящее. Памятное потому, что я видел смех и горе.

Ребята сомкнули кольцо вокруг старика.

— Сочинилось оно в теплый июльский день. В лесу стояла сухая жара — спасенья от оводов не было. Я с ночи сидел в лодчонке посреди озера, а к берегу притулиться боялся — овод мешал. После полдника замечтался и заснул. Проснулся, сват-брат, вовремя. Моя лодчонка от чьего-то удара чуть не перевернулась, да я вовремя на крыло встал. И что же я вижу? Подле меня плывет и фыркает, фыркает да плывет матерый лось, а рога у того лося точно на подбор, широкие, ветвистые — можно много к ножам черенков смастерить иль там к бильярду шаров наточить. Плывет этот лось вдоль озера и хочь бы что! Я поднял свое грузило, что держало на приколе лодчонку, следом за лосем направление взял. Подпустил близко. Плывет животина себе вперед и на меня озабоченно поглядывает. Жалко стало. Весла положил в лодку, чтоб ненароком не ударить ими лося, подплыл к нему совсем близко.

Наверное, животина уставать стала. За рога лосиные, сват-брат, хочу дотронуться — не дается, головой крутит, фыркает. Животина могутная — поди, пудов пятнадцать будет. На воде-то ему потяжче, чем на суше, устал, тяжело задышал. Я ему и говорю:

«Пойдем на сворку?»

Лось и глазом не моргнул. Я подплыл и на рога веревку по-казахски набросил. Сначала лось испугался, замычал, а я ему:

«Нет, не мы, а я; держись, дурень, моего совета!»

Решил к берегу править, а он и в ус не повел — отмахивается да вдоль озера мою лодчонку тащит. Тогда я натянул правую веревку, что вожжу, и кричу:

«Коняга, ась!»

Сдался на мою милость. Повернул вправо. Так я сижу в лодке и ухмыляюсь, а лосем заправски правлю, то влево, то вправо, а то и прямо. Правлю я, сват-брат, а сам думаю: «Замучаю в воде животину, с говядиной буду, да братьям помаленьку дам, из кожи сапоги с натягом сошью, хворсить стану». Хоть и нет со мной ружьишка, а лося я решил одолеть.

Сижу в лодчонке и управляю лосем, что кобылой. Уморительно, на душе спокойствие. Крикнул братанам, чтоб встречу на берегу организовали, а сам за краюшку хлеба взялся. Сижу и ем, а лось фыркает да на меня исподлобья поглядывает. На воде мелко держится — вся спина на виду. Спина широкая, мясистая. Вот, думаю, славная говядина. И смекаю, что себе взять, что младшему брату Гришке дать, а что середовалому Митьке в ведро кинуть.

Так я с ним мучился часа полтора, сам уморился, а от лося не отступился. Животине надоело мое самоуправство — ослушиваться стал. Я лося повертываю вправо, а он норовит влево. Я ему кричу:

«Куда плывешь?»

А он мычит, фыркает, будто ругается, на меня свой глаз пялит, а глаз-то стал красный, что фонарь.

«Н-но! — кричу я животине. — Давай прямо к берегу».

А лось плывет себе да плывет по выбранному им маршруту и на плаву даже тростник срывает. До окрайка озера недалеко осталось, а я устал. Сел в лодку и опять за хлебушек взялся. На животину поглядываю да хлебец поглатываю. Вижу, на берегу мои братья стоят, языками причмокивают — радуются, дураки. Гришка кол в руках держит — аршина четыре будет, а Митька с топором.

Но как только лось почуял близость берега, круче пошел — проворней да поворотливей стал. Лодка прытче запрыгала на воде. Я стал ближе к лосю подвигаться да братьям покрикиваю:

«Животина здоровенная — бить по голове надо, в проушины… В проушины между глаз…»

Но лось, как только ногами нащупал озерное дно, рванул с силой. Я что тарелку щей пролил, в воде оказался, головой ила достал. Пока то да се, сват-брат, а лося и след простыл. Братьев на берегу тоже нет. Я в воде барахтаюсь. Кричу, о помоге взываю.

Митька выбежал из лесу, впопыхах шест мне кинул да в зубы угодил, кровь пошла. На берег выплыл и кое-как одежонку вымыл, потом высушил и все прочее. Так вот как было, сват-брат.

— Лось-то, дедушка, все еще с лодкой в лесу бегает? — спросил кто-то из ребятишек.