– Да, как со свидетелем убийства. Однако в процессе следствия всплывают различные обстоятельства, и я хотел бы кое-что уточнить.
– Ах да, вы же были в библиотеке. Узнали от Петровича что-то новое? – тут же навострил уши Меньшов.
– Не совсем, – уклончиво ответил Аверин. – Но профессор оказался на месте взлома одним из первых.
– Конечно, давайте я вас провожу, – любезно предложил Меньшов и, мельком взглянув на собеседника, едва заметно улыбнулся:
– Не волнуйтесь, я не буду вам докучать. Не забудьте, пожалуйста, про поминальный обед.
Аверину стало немного совестно от того, насколько явно желание отделаться от проректора отразилось на его лице, поэтому он спросил:
– Профессор Вознесенский весьма сильный колдун, верно?
– Да. Почти как я в молодости.
– В молодости? Мне казалось, ему уже за пятьдесят.
– Пятьдесят шесть. Эх, Гермес Аркадьевич, когда вам стукнет столько же, сколько мне, нынешний ваш возраст будет казаться юностью. Что же касается профессора Вознесенского, он весьма талантлив и сейчас является главным кандидатом на место проректора, если я займу ректорский пост. А если не займу… что же… он вполне может стать ректором.
Слова Меньшова со всей определенностью ставили Вознесенского в разряд главных подозреваемых. Однако Владимир в числе прочих проверял его алиби на момент попытки взлома Хранилища, и оно оказалось безупречным: профессор был в своем коттедже вместе с женой, а во время убийства находился на виду в общей ложе. Впрочем, как и Меньшов. И это не исключало возможность управлять слабым дивом-помощником.
За разговором Аверин в сопровождении Меньшова подошел к одетому в строгое черное пальто мужчине. Меньшов откланялся, а Аверин обратился к профессору.
– Вы не могли бы уделить мне пару минут, – поздоровавшись, попросил он.
– Я полностью в распоряжении следствия, – с готовностью ответил Вознесенский. Закончив фразу, он плотно сжал губы, на скулах заиграли желваки. Зол на преступника? Или у его эмоций есть другие причины?
– Я хотел узнать о вашем диве, Петровиче. Вы предприняли… какие-то меры в отношении него после происшествия в Хранилище?
– Безусловно, – подтвердил Вознесенский. – С помощью ошейника я примерно наказал его за вопиющее головотяпство, если вы об этом. Управлению нет нужды проверять или запрашивать дополнительные меры взыскания, Академия всё еще способна самостоятельно покарать своих слуг. Я знаю, что вы допрашивали Петровича, он доложил вам?
– Разумеется, нет. Мой див ощутил сильный след боли. Не слишком ли суровое наказание вы применили?
Колдуны нередко использовали ошейник в качестве способа наказания или для принуждения дивов к повиновению. Путы, из которых он состоит, напитывались энергией колдуна и сжимались. Дивов нельзя убить непосредственно удушением, но их тела нуждаются в воздухе и, потеряв возможность дышать, начинают распадаться. Это крайне болезненный процесс. Кроме того, ошейник глубоко врезается в плоть, причиняя дополнительные страдания. Сильный колдун способен оторвать таким образом диву второго класса голову и тем самым убить его.
Вознесенский посмотрел на собеседника с нескрываемым удивлением.
– Так он и не редкую книгу, порванную нерадивым студентом, ушами прохлопал. Взлом Хранилища. Да такого не случалось уже лет двести.
– Но вы же знаете, кто был исполнителем этого взлома? – на всякий случай уточнил Аверин. Вознесенский коротко ответил:
– Да.
– И вы считаете, что в произошедшем есть большая вина Петровича?
– Во-первых, сначала я этого не знал, – нахмурился профессор. – А во-вторых, Петрович охраняет самое опасное место не только в Академии, а во всей России. На его посту никакая халатность в принципе недопустима, ни в отношении ректора, ни в отношении меня, если уж на то пошло.
Он внимательно посмотрел на Аверина и коротко усмехнулся:
– Или вы думаете, я мог пытать Петровича, чтобы заставить его молчать о каких-то своих проделках? Нет уж, увольте. Этот див прикончил бы меня на месте. Я наказал Петровича сообразно его серьезному проступку, более ничего.
В чем-то Вознесенский прав. Его действия хоть и были, на взгляд Аверина, излишне жестокими, но вполне укладывались в рамки обычной колдовской практики. Но именно потому что такая практика была «обычной», никто и не обратил когда-то внимания на специфические наклонности Рождественского. Да и разве сам Аверин совсем недавно, не потрудившись разобраться, не наказал Анонимуса, пусть менее жестоко, но все же… ни на миг не усомнившись в своей правоте и праве.
– Вы, случайно, не извинились перед Петровичем, когда узнали, что он всего лишь выполнял распоряжения, данные ректором? – без всякой надежды уточнил Аверин.
– Извиняться? Перед дивом? – Вознесенский с усмешкой сузил глаза. – Да вы большой шутник, Гермес Аркадьевич. Я говорил уже, даже мой прямой приказ покинуть пост не стал бы для Петровича достаточным оправданием. Потому что он служит не мне и даже не ректору. Он служит Академии. Его единственный закон – Высший приоритет. И никому из дивов не следует об этом забывать.
Поминки начались с минуты молчания. В задрапированном черными занавесями и фестонами зале буфета собралось около двухсот человек – основной преподавательский состав, профессора, администрация. Интересно, дочь Меньшова тоже здесь? Или она в столовой, вместе с обслуживающим персоналом? Классные дамы обычно не допускались сюда.