Ищите ветра в поле: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

3

Вскоре он уехал на восстановление железных дорог на Украине. Там в двадцать четвертом весной, по ленинскому призыву, вступил в коммунистическую партию. Приняли его единогласно — знали, что был в солдатах, что строил «мурманку», что воевал на фронте и был ранен, лежал в госпиталях. Знали, что забивает костыли и кладет шпалы справно, что за папироску берется, когда и другие берутся, что не выпьет лишней стопки и что всегда поможет человеку словом ли, одежонкой, куском хлеба.

С отцом переписывался, и писал тот ему, что меняется жизнь в деревне. Приехал бы сын, посмотрел; звал, и чувствовалось, что плачет старик над этими письмами в их старой, необихоженной избе.

Собрался однажды Иван и поехал на родину. В губернском городе, на вокзале, зашел в буфет выпить чаю. Подсел к столику, за которым уже сидел человек в зимнем полушубке, в шапке, надвинутой на лоб низко. Но эти обвислые желтые усы, эти узкие, подраспухшие еще больше глазки...

Невольно вырвалось:

— Здравия желаю!

И сам засмеялся, и человек этот, бывший капитан, засмеялся радушно, протянул руку, едва не опрокинув себе на колени стакан с дымящимся чаем.

Был когда-то капитаном царской армии Максимов среди моря серых шинелей, строителей «мурманки». Перетянутый ремнями, с наганом, отдавал приказы взрывать скалы динамитом, или грузить на тачки щебень, или же забивать костыли. Был он «ваше благородие», мало говорил, но помнились его слова о творцах строек на века. Теперь работал он в губземотделе заведующим по землеустройству.

— Это как же так, — даже нахмурился Иван, — были вы офицером белым, а теперь начальник. Значит, пришлись новой власти ко двору. Это чем же? Сладкими словами насчет соборов всяких да железных дорог?

Бывший капитан не обиделся на эту резкость со стороны бывшего рядового, а сказал негромко:

— Доверили вот. Потому, наверно, что в большевиках я давно. И там, на «мурманке», уже был большевиком...

Даже рот раскрыл Иван Демин. Вот чудеса, а был для них благородие. Но тут же подумал: никто из других офицеров не говорил так просто с ними, как капитан Максимов. Другой бы за те слова, сказанные ночью, на гауптвахту или в маршевую роту, а этот только улыбнулся и сказал:

— Безрассудно гибнуть, скажем, под Перемышлем или под турецким Эрзерумом.

Значит, вот оно что — он был тогда против войны, намекал солдатам, чтобы не воевали, выходит, за царя. Вот оно что...

Вспомнив все это, протянул руку, сказал радостно:

— Надо же, как бывает в жизни...

— Бывает, — согласился и Максимов. — А сам куда теперь?

— Домой, на родину в деревню, посмотреть, какая там жизнь.

Не удержался и ехидно вдруг сказал:

— Вы тогда говорили о великих делах, которые строятся на века. А сами сейчас на тихом местечке. Не на заводе, не на стройке, не на железной дороге, скажем... А в кабинете...

Тот усмехнулся, погладил усы и снова пригнулся к виску своего бывшего рядового, как по секрету ему в ухо:

— Еще и какое великое дело затевается в тихих кабинетиках. Землеустройство. Это тебе все равно что еще одно из чудес на земле. Всех крестьян будем переводить на широкое поле, в один клин, чтобы они потом трактор пустили на эти поля. Не плугом надрывались на клячонке, а чтобы трактор поднимал земли. Вот оно как... — И тут же предложил: — Не хотел бы стать землемером?

Растерялся было Иван:

— Ведь грамота нужна?

— Курсы есть, подучим. Ну что, решай сейчас, а то ведь нам в разные стороны. Тебе, наверно, на поезд, а мне в город на трамвае. Приехал только что из уезда, из командировки. Тоже по земельным делам ездил.

И согласился Иван, весь охваченный неясным волнением. Вот как — всех крестьян на широкое поле! Как только пойдет дело у них там в Суслонове, в Марфине, в Хомякове?

Шло дело не так просто. Сквозь косые взгляды, сквозь угрозы, сквозь тупое непонимание. Запуганные и забитые мужики оглядывались даже сейчас, на десятом году революции, на зажиточных и сильных мужиков деревень — как они посмотрят на это, не пустили бы «петуха» да не пальнули бы из винтовки. Но ломалась стена недоверия и испуга — подписывали приговоры, начинали сходиться на лучших землях, покупали трактора, молотили уже хлеб молотилками. И новой, новой становилась деревня — открывались избы-читальни, приезжали агитотряды с громкоговорителями, звучали в избах детекторные приемники. Не в церковь валила молодежь, не к попу Иерониму в Марфино, а в кино, на представление, на выставки уездные. Не псалтырь лежал на столах, а «Беднота», «Борона», «Правда» и «Известия»... Пелись новые частушки, играли гармоники боевые, веселые и дружные песни. Новой, совсем другой становилась деревня. При объезде деревень, видя все это, втайне стыдился Иван, как он тогда мешок на спину и в дорогу — пусть кто-то другой светлит мозги этих мужиков, которые с топором на дверь, как на медведя в старину.

И шли за него, за Демина, другие люди в деревни — тянули провода, везли газеты, организовывали коммуны, вступали в дикий спор с кулаками, не страшась их обрезов, ехали с агитками по деревням...

День за днем, год за годом — и вот она та и уже не та деревня, и народ иной — с иным говором, с иными думами, с иными мечтами. Все родилось, пока он вбивал костыли на дороге, пока клал шпалы (рябь от них все время в глазах, даже во сне).

Многому научился он от бывшего капитана Максимова и не меньше от Сергея Васильевича Дружинина, инструктора уездного партийного комитета. Был Сергей Васильевич высок ростом, сутул, с худым нервным лицом, на котором темнели пятна — ожоги. В мировую войну молоденьким пареньком был он отправлен в составе экспедиционного корпуса во Францию, воевал и в одном из боев попал под пламя немецкого огнемета. Как военнопленный очутился на острове в Средиземном море, неподалеку от Корсики. Три года прожил с тысячами других военнопленных всех национальностей среди голых камней, за проволокой, под дулами карабинов часовых.