Естественная религия. Религиозные верования и практики в эволюционной истории человека: читать начало книги онлайн

Мы все еще можем задать свои вопросы о наследственности религии такой науке, как генетика поведения. Эта дисциплина изучает наследование врожденных форм поведения, в том числе темперамента и индивидуальных психологических характеристик. Генетику поведения человека иногда еще называют психогенетикой, она существует как бы на стыке двух соответствующих наук.

Один из наиболее распространенных методов генетики поведения – сравнительный анализ пар близнецов, разлученных в детстве или совместно проживающих. Часто проводят эксперименты по сопоставлению членов приемных семей. Ученые пытаются выяснить, в какой степени семейное сходство может быть генетическим – или оно зависит в большей мере от воспитания в определенных условиях. Исследования еще усложняются тем, что в само понятие «среда» включается довольно много компонентов, ведь человек воспитывается не только в рамках каких-то узких семейных правил. Факторы среды – это и социально-экономический статус семьи, и способы общения со сверстниками, и многое другое.

Как я уже писала ранее, религиозные представления по большей части обусловлены средой, в которой воспитывается и живет человек. Однако индивидуальные генетические показатели являются как бы общим фоном для личного выбора человека в течение жизни. В детском и подростковом возрасте человек главным образом проявляет свою религиозность так, как его этому учат родители. Это неудивительно, поскольку дети из религиозных семей обычно ходят в церковь по воскресеньям, поют гимны, молятся и отмечают религиозные праздники вместе с родителями, так что семейное влияние на индивидуальную религиозность достаточно сильное.

По мере того как человек взрослеет и родительское воздействие на него снижается, наследственные факторы, напротив, начинают влиять сильнее, поскольку личный религиозный выбор отражает глубинные и отчасти генетически обусловленные склонности и интересы[106]. Степень наследуемости – это тоже непростой биологический концепт. Генетики определяют степень наследуемости по корреляции между наличием различных аллелей гена (вариативных форм) и выраженностью какого-либо признака. Генетическая склонность к наличию какой-либо черты оказывается, таким образом, относительной, поэтому иногда ее роль совсем небольшая, а в других случаях – преимущественная. Поэтому не исключено, что у верующих родителей могут быть дети-атеисты. Впрочем, одной прямой причины никогда не бывает достаточно для объяснения, почему одни дети религиозны, а другие нет.

Индивидуальная религиозность человека чаще всего зависит от среды. Он может совершать свой выбор, например, под влиянием пастора или духовного наставника, но нельзя забывать о том, что это воздействие не похоже на то, как наносят надпись на чистый лист, ведь у человека уже есть целый набор индивидуальных характеристик, среди которых, впрочем, нет специфических религиозных черт. Хочу опять процитировать Маркова: «Мы не раки, и у нас не два нейрона для принятия решений, а миллиарды»[107] (при всем уважении к ракообразным). Организм и среда – это сложные системы, и мы пытаемся объяснить их устройство и взаимодействие путем редукции их составляющих к простым закономерностям и вычислительным моделям.

Человек живет и развивается в определенной культуре. Его эволюционное развитие – это совместная эволюция культуры и генов, или, по-другому, генно-культурная коэволюция, биокультурная эволюция или теория двойного наследования (dual inheritance theory, или DIT). Эта концепция была разработана в эволюционизме в 1980‑х годах Чарльзом Ламсденом и Эдвардом Уилсоном[108], но сама идея, как это обычно бывает, появилась еще раньше, и я нахожу это в каком-то смысле забавным, но знаменитое энгельсовское «труд сделал из обезьяны человека» – это идейный предок теории двойного наследования[109].

В концепции биокультурной эволюции естественный отбор рассматривается лишь как общий механизм эволюции. Напомню, что в дарвиновской теории эволюции естественный отбор – главная причина эволюционного процесса, то есть все видообразования, адаптации и другие изменения происходят потому, что выживают наиболее приспособленные особи и как для индивидуального организма, так и для целого семейства важно приобрести эволюционные адаптации, или «фичи», чтобы иметь больший шанс на успех в эволюционном соревновании. Так, например, млекопитающие когда-то были маленькими насекомоядными зверюшками, но со временем многие семейства млекопитающих стали крупными хищниками.

Дарвин понимал естественный отбор по аналогии с селекцией, которая является искусственным отбором особей. Вокруг естественного отбора ведутся научные дискуссии до сих пор, и существует ряд недарвиновских гипотез о том, как осуществляется эволюционный процесс. Я полагаю, что естественный отбор действительно главный аспект эволюционных изменений популяций живых существ и видов, но, при всех его разнообразных формах (стабилизирующий, дестабилизирующий, половой, групповой и т. д.), он может быть не единственным механизмом; вероятно, отбор – это не всегда отбор на успех, а еще и на сложность и разнообразие. Впрочем, это еще одна тема для дискуссии.

Концепция естественного отбора становится настоящим испытанием для культурного и социального эволюционизма. Присутствует ли естественный отбор в эволюции культуры и общества? В 1975 году энтомолог Эдвард Уилсон опубликовал книгу, которая стала началом широкого интеллектуального движения и научной дисциплины под названием «социобиология». На примере муравьев Уилсон пытался показать, что в основе социального поведения лежат эволюционные механизмы: такие, как, например, естественный отбор. Позднее Уилсон напишет книгу о человеке и его социально-эволюционных стратегиях по завоеванию всей Земли. Однако критики усмотрели в его теории неэтичные выводы и обвинили Уилсона в социальном дарвинизме, а социобиологию большим злом.

Социальный дарвинизм – это другая, «темная» сторона применения естественного отбора в объяснении механизмов социальной и культурной эволюции, и, я думаю, нет необходимости приводить здесь критику и исторические примеры его развития и применения в общественной практике. Это мировоззрение детерминистично. Оно фокусируется на узком понимании естественного отбора («выживает сильнейший», а не «приспособленный», что, конечно, разные вещи), игнорируя, например, роль альтруизма в эволюции. Помимо всего прочего, его проблема еще и в том, что оно рассматривает причины социально-культурной эволюции только по аналогии с биологической, в то время как на самом деле культура и биология действуют не параллельно, а взаимонаправленно и совместно пишут естественную биокультурную историю человека[110], как об этом говорит теория двойного наследования. Кроме того, исключительная роль естественного отбора в современном эволюционизме обсуждается с учетом новых теорий.

Один из наиболее ярких примеров того, как культура повлекла за собой генетические изменения, – появление у человека гена усвоения лактозы. Считается, что непереносимость молочного сахара когда-то была нормой, однако постепенное введение в рацион различных молочных продуктов позволило человеку выработать толерантность к лактозе[111]. В свою очередь, употребление молока может быть связано не только с тем, что древние люди решили попробовать что-то новенькое, но еще и с тем, что они использовали молоко в регулярных ритуальных практиках, как это происходило, например, в древнеиндийской культурной традиции[112].

Иногда воздействие культурных практик на биологические изменения объясняют эффектом Болдуина. Это теория, которая была придумана американским психологом Джеймсом Болдуином в 1896 году (!): он рассматривал участие в эволюционном отборе признаков, полученных индивидом в процессе обучения. Проще говоря, если индивид научился каким-то полезным навыкам, то, по Болдуину, отбор будет совершаться на приобретение этого навыка последующими поколениями; таким образом культурное научение может направлять эволюцию. Например, если животное сообразит, что нужно залезть на дерево, чтобы спастись от преследования хищника, да еще и научит этому своих детей, то этот хитрый навык имеет высокую вероятность к отбору у будущих поколений, которые будут быстрее этому учиться, а затем он может стать врожденным инстинктивным поведением.

Когда-то похожую теорию выдвигал Жан Батист Ламарк в «Философии зоологии». Он считал, что отработка какого-то навыка («упражнение органа») у особи приводит к наследованию этого навыка у потомков. Однако Болдуин имеет в виду не прямой эволюционный эффект, а постепенное усвоение случайной мутации, которое в конце концов приводит к взаимному влиянию поведения и генов друг на друга. Получается, что введение в рацион молочных продуктов вызвало случайные генетические изменения, после чего люди стали все чаще пить молоко, и в конце концов изменился генотип: люди получили способность усваивать молочный сахар во взрослом возрасте (что, в свою очередь, повлияло на разнообразие ассортимента на рынке молочных продуктов и т. д.)[113].

Природа меняется. У нее нет застывших экологических сред, за которые велась бы жесткая эволюционная конкуренция среди живых организмов, как в той игре, где надо бегать по кругу и успеть занять свободный стул. Механизмы генно-культурной коэволюции на самом деле более гибкие и сложные, чем мы можем себе представить. Так, индивид (или группа особей) не просто приспосабливается к уже готовой среде, но еще и формирует ее, приспосабливает под свои потребности, меняет настолько же, насколько и она меняет его в ответ (или даже интенсивнее). Эта теория в современном эволюционизме называется «конструированием ниш» (niche-construction). Среда и организм с точки зрения этой теории взаимно влияют друг на друга. Джозеф Бюльбулия пишет, что тогда «религиозная ниша» – это

Особенность человеческой эволюции состоит в том, что человек активно преобразовывает окружающую его среду (или, точнее, окружающие среды). Можно сказать, что его культура – это одновременно и инструмент освоения мира, и среда, которая находится под постоянным влиянием человеческой деятельности[115]. В конце концов, культура может пониматься как аспект человеческого фенотипа. Леда Космидес и Джон Туби пишут, что фенотипом человека являются, в частности, «человеческие умы, человеческое поведение, артефакты и вся человеческая культура как биологический феномен»[116].

В процессе эволюции человек как бы присваивает различные элементы внешней среды для приобретения необходимых ему навыков, тем самым ускоряя изменение своих внешних и внутренних особенностей. Вот, скажем, чтобы млекопитающие могли стать хищниками, им потребовалось довольно много времени: нужно было отрастить когти, увеличить клыки да еще и самим увеличиться в размерах. Человек, чтобы увеличить свою экологическую нишу, стать не только собирателем, но и охотником, изобрел оружие[117] и приготовление еды на костре[118]. Или вот, например, чтобы переносить низкие температуры, животным потребовалось либо перестроить свой организм (научиться впадать в анабиоз, как лягушки, или изолировать себя при помощи жировой ткани), либо мигрировать в более благоприятные и теплые места (как это происходило, например, в ледниковые периоды). Человек же использовал фрагменты окружающей среды, чтобы обезопасить себя от переохлаждения: надел шкуру убитого медведя, зажег костер, изобрел систему центрального отопления. Вуаля, он может покорить даже самый суровый север! В общем, этот ряд человеческих изобретений можно продолжать бесконечно. Но нельзя забывать о том, что человеческому телу тоже пришлось трансформироваться в процессе эволюции.

Такую особенность развития человека я предлагаю называть экзоэволюцией[119]. В переводе с древнегреческого «экзо» означает «снаружи», «извне». Эта приставка используется, например, в понятии «экзопланета» для обозначения планет, которые находятся вне Солнечной системы. Есть еще слово «экзогенный» – происходящий извне. Астробиологию, которая занимается проблемой возникновения живых существ на других планетах, иногда называют экзобиологией. Для человека[120] экзоэволюция будет означать способ его эволюционного развития путем присоединения элементов внешней среды к своему фенотипу. Проще говоря, когда человек минимально изменяет свое тело в процессе эволюции, но по максимуму использует культуру, чтобы эволюционировать. Эту стратегию он развивает в том числе при помощи языка и своего символического мышления, которые появляются в результате генно-культурной коэволюции и, в частности, трансформации человеческого мозга. Кроме того, вероятно, здесь мы тоже можем наблюдать эффект Болдуина.

На мой взгляд, понятие «экзоэволюция» довольно точно выражает особенность эволюции человека и может быть полезным для объяснения религии. Экзоэволюция появилась и существует как элемент некогда возникшей человеческой культуры. Ее возникновение стало возможным благодаря тому, что человек эволюционировал определенным способом, поэтому религия может быть частью его фенотипа, как и другие его культурные черты. Религиозность не является генетически врожденной, она не передается по наследству, но формируется благодаря сложному сочетанию различных предрасположенностей, факторов среды и случайностей, а не генами едиными[121].

Глава 5

Символическое животное

Жили-были Великая Мать и Великий Отец. Они находились в бесконечных водах, скрытые под голубыми и зелеными перьями. Вокруг было все холодное и безмолвное, но вот пришло к ним Слово. Великая Мать и Великий Отец стали говорить между собой и решили, что нужно сотворить мир. Сначала были созданы земля, долины, горы и реки. Затем создали они животных, лесных человечков, оленей, птиц, пуму, ягуаров, ехидн, лесных духов, хранителей чащ. Великая Мать и Великий Отец сказали животным: «Назовите наши имена! Восхваляйте нас!» – но животные только могли пищать, свистеть, кудахтать, они не были способны произнести Слово. Тогда Великая Мать и Великий Отец пожелали создать человека. Сначала сделали они человеческое тело из глины. Но глина оказалась слишком мягкой, она расплывалась, падала вниз, лицо было скошено. Она намокла в воде и не могла даже стоять.

Тогда Великая Мать и Великий Отец решили посоветоваться со Старцами, из чего лучше сотворить человека. Они бросили жребий зернами кукурузы и семенами ците[122] и решили создать человека из дерева: мужчину из дерева ците, а женщину из сердцевины тростника. Деревянные фигуры имели лица людей, но у них не было разума, они бесцельно блуждали на четырех деревянных ногах, пока их плоть не стала трухой. Деревянные люди не восхваляли Создательницу и Творца, они не заботились о животных, не кормили собак, поедали все вокруг, оставляя за собой почерневшие от сажи горшки. И тогда животные, горшки и камни очага заставили страдать деревянных людей, и те побежали так быстро, как могли. Они карабкались на деревья, хотели укрыться в пещерах, но деревья и пещеры не давали им убежища. Лица и рты деревянных людей были искалечены. Говорят, что их потомки – обезьяны, вот почему они так похожи на людей.

Это история неудачных попыток сотворения человека из древней индейской книги – «Пополь-Вух»[123]. Честно признаюсь, я не была свидетелем создания человека из глины и из дерева, но для того, чтобы представить этот сюжет и пересказать его вам, мне понадобились только воображение, язык и еще кое-какие девайсы моего мышления. Да и вам тоже, чтобы понять и представить эту картинку, потребовалось воспользоваться определенными когнитивными инструментами, вне зависимости от того, произошла эта история на самом деле или нет. В наших с вами умах это предание ожило так, как будто мы увидели его перед собой на экране, ну или, по крайней мере, мы без особых умственных усилий поняли, что происходит.

Благодаря психическим механизмам человек может осуществлять культурную деятельность, творить мифологию и искусство, писать романы и сценарии к фильмам, а потом превращать их в сериалы и т. д. Все это еще и символическая деятельность. Символизация лежит в основе мифологии, литературы, религии, но нам подарил эту способность не Прометей, а сама природа. Философ Сьюзен Лангер характеризует способность человека к символотворчеству как его естественную потребность, точно такую же, как ориентация в пространстве, питание, передвижение и т. д.[124] Выходит, что нельзя так просто взять и отказаться от своей наполненной символами культуры и вернуться в дикие первозданные леса, потому что в конце концов мы начнем символизировать и их тоже.

Символ, в отличие от знака, не просто указывает на наличие в настоящем, прошлом или будущем какого-то предмета, он позволяет представить некоторую реальность или предмет, даже когда тот не находится в непосредственном ощущении или, может быть, вообще не существует. Символ – это, можно сказать, то, что субъект подразумевает. О символизме и символических способностях разума написаны тысячи книг, как и о «мифологическом мышлении». Здесь, конечно, я не ставлю задачи описать все разработки в этой области, поскольку меня главным образом интересует то, что относится к религии и позволяет ее объяснить.

Символическое мышление тесно связано с человеческим языком и обеспечивается им же. Я говорю «человеческий язык», чтобы никого не ввести в заблуждение, ведь у всех живых существ есть свой язык. Справедливо будет заметить, что растения и животные общаются при помощи знаков, хотя это не делает их коммуникацию глупой или примитивной. На мой взгляд, нечеловеческие животные не глупы, и, если мы говорим об их мышлении – что бы под этим ни подразумевалось, – оно просто другое. Я склонна согласиться, что даже само слово «язык» вряд ли подходит для обозначения способов коммуникации деревьев и зверей, – только если мы понимаем его очень широко. Мне кажется, что наиболее подходящий термин – понятие из эволюционной биологии «сигнал», но об этом чуть позже.

Человеческий ум и, соответственно, язык действительно отличаются от животного во многом из‑за символической насыщенности. Из-за этого вся человеческая реальность другая, более «искаженная», чем, например, у кошек или птиц. Религия, мифология, искусство, философия и наука определяют не только мысли человека, его поведение также сообразуется с этими мыслями, ощущениями и в конце концов формирует представление о физическом мире, поэтому можно сказать, что человек живет в мире своих фантазий, ведь воображение[125] – это основание для предметизации окружающего мира, долговременной памяти, символотворчества и, как следствие, ошибок. Как говорит Лангер:

Почему в человеческой культуре есть астрология, свадьба, Твин Пикс и гравюры Альбрехта Дюрера, из‑за чего культура животных представляется более простой и естественной? Потому что животным всего этого не нужно. Однако не думаю, что производство символов – это какая-то супергеройская креативная способность людей. Справедливости ради, животные тоже обладают навыками, недоступными человеку. Символическая деятельность, как и ее продукт – культура, естественна с этой точки зрения. Разница между голодным мяуканьем и молитвой о хорошем урожае заключается в том, что второе более абстрактное, сложное и символическое. Человек – символическое животное.

Антрополог Терренс Дикон говорит, что в эволюционной истории человека есть определенный символический порог (threshold), переступив который он начал наполнять окружающий мир символами[127]. Он стал способен говорить о себе во всех этих множественных homo: faber, symbolicus, viator, loquens, ludens и т. д. Но прежде чем это произошло, потребовалось немало времени, чтобы усвоить язык, научиться им пользоваться, сделать его своим инструментарием и развивать.

В конце концов, язык тоже символ – например, Бог, Который создает разные аспекты мира, буквально проговаривает их названия: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» (Быт. 1: 3). У философа Ойгена Розенштока-Хюсси есть выражение «Бог заставляет нас говорить», вся его философия диалога о том, что вербально-символическая деятельность – это божественная практика. Вот, например, здесь:

Думаю, поток, о котором говорит господин Розеншток-Хюсси, – это поток символов, в который вовлекается весь человеческий опыт.

[106] Koenig L., McGue M. The Behavioural Genetics of Religiousness // Theology and Science. 2011. Vol. 9. № 2. P. 208.

[107] Марков А. В. Эволюция человека. Книга 2: Обезьяны, нейроны и душа. М.: АСТ: Corpus, 2018. С. 179.

[108] Lumsden Ch., Wilson E. Genes, Mind and Culture: The Coevolutionary Process. New York: World Scientific, 2005. P. xxv.

[109] Конечно, я полностью согласна со Станиславом Дробышевским, который говорит, что трудовая теория антропогенеза у Энгельса звучит так себе: будто обезьяна спустилась с дерева, взяла в руки палку и стала человеком. На самом деле это австралопитеки стали использовать орудия труда, в результате чего у них произошли изменения в строении кисти, челюстей, а затем и мозга, так что это повлияло на их поведение и эволюционное развитие. Культура, таким образом, подтолкнула биологические процессы двигаться в определенном направлении, но на это потребовалось немало времени.

[110] И не только человека, ведь животные тоже подвержены культурной эволюции, в том числе влиянию человеческой культуры.

[111] Simoons F. Primary Adult Lactose Intolerance and the Milking Habit: A Problem in Biologic and Cultural Interrelations. I. Review of the Medical Research // The American Journal of Digestive Diseases. 1969. № 14. P. 819–836.

[112] Simoons F. Primary Adult Lactose Intolerance and the Milking Habit. II. A Culture Historical Hypotheses // The American Journal of Digestive Diseases. 1970. № 15. P. 705.

[113] Здесь речь, конечно, не идет о том, что абсолютно у всех людей появилась генетическая способность усваивать молочные продукты. Возрастное снижение выработки фермента, перерабатывающего молочный сахар, – лактазы может быть обусловлено в том числе генетической предрасположенностью.

[115] Конечно, о том, что человек только и делает, что подстраивает окружающий мир под себя, при этом нанося ущерб природе, идут разговоры не один десяток лет. Развитие этих дискуссий иногда приводит к тому, что эволюционизм воспринимается в отрыве от достижений естественных наук, только как какая-то глобальная парадигма для анализа прошлого и развития будущего. Мне кажется, важно, рассуждая об эволюционных траекториях человека, постоянно держать внимание на том, к каким результатам приходят ученые из области наук о жизни и что они обсуждают.

[116] Tooby J., Cosmides L. The Psychological Foundations of Culture // Barkow J. N., Cosmides L., Tooby J. The Adapted Mind. Evolutionary Psychology and the Generation of Culture. New York: Oxford University Press, 1992. P. 221.

[117] Снова вспомним выражение Энгельса про обезьяну и труд.

[118] Еще и бонусом получил усиление когнитивных навыков (которые впоследствии станут изменениями в структуре мозга), как будто он персонаж компьютерной игры.

[119] Это слово использовалось в названии выставки, которая проводилась в Центре искусства и медиа в Карлсруэ в 2015 году: «Globale: Exo-Evolution». В описании выставки ее куратор Питер Вайбель отмечал: «От ручных до умственных инструментов, от молотка до языка – на протяжении тысячелетий люди создавали культуру инструментов, инженерную культуру, которая расширила границы восприятия и познания мира. Человек передал свои телесные функции на аутсорсинг: рука – молоту, нога – колесу, руки – луку и стрелам, устная речь – письменному слову, память – глиняным табличкам и компьютерам и т. д. Благодаря цепочке превращения вещей во внешнее человек выходит за пределы эволюции. Он освобождает себя от насилия природы; он создает искусственную экзоэволюцию с помощью своих инструментов и органов, созданных извне. От экзобиологии до экзопланет, от экзоскелетов до „экзобеременности“ – контуры нового мира, глубоко пронизанного технологиями, обретают очертания. В начале XXI века искусство тоже больше не может оставаться в стороне от этого технологического развития» (https://zkm.de/en/event/2015/10/globale-exo-evolution). Я переосмысляю это понятие в сторону меньшего пафоса и большего прикладного значения.

[120] На самом деле нельзя сказать, что такая эволюционная стратегия свойственна только человеку; скорее, что он ее чаще и с большей вероятностью выбирает. Другие животные тоже могут использовать экзоэволюционный подход.

[121] Отсылка к заголовку книги: Richerson P., Boyd R. Not by Genes Alone: How Culture Transformed Human Evolution. Chicago: University of Chicago Press, 2008.

[122] Эритрина, или «коралловое дерево».

[123] Пополь-Вух / Под ред. Р. В. Кинжалова. М.: Наука; Ладомир, 1993.

[124] Лангер С. Философия в новом ключе. Исследование символики разума, ритуала, искусства. М.: Республика, 2000. С. 41.

[125] В текущих, пока еще незавершенных исследованиях я обращаюсь к феномену фантазии в контексте эпистемологии воображения и проблемы сознания.

[127] Deacon T. W. The Symbolic Species. The Co-evolution of Language and the Brain. New York: W. W. Norton & Company, Inc., 1997. P. 79.