MoreKnig.org

Понятие права: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Автор: Харт Герберт



Шрифт:

Не многие будут отрицать важность этих элементов, которые вполне могут быть названы «моральными», для того чтобы сделать решения приемлемыми: и нечеткие и меняющиеся традиции или каноны интерпретации, которые в большинстве систем правят интерпретацией, часто в достаточно неопределенной форме включают их. Но если эти факты подаются как свидетельство необходимой связи права и морали, нам следует помнить, что те же самые принципы столь же часто сопутствовали нарушению, а не соблюдению закона. Ибо — от Остина до наших дней — напоминания о том, что такие элементы должны руководить решением, исходили в основном от критиков, находивших, что судейское законотворчество часто было слепым по отношению к социальным ценностям, «автоматическим» или недостаточно обоснованным.

(IV) Критика права. Иногда высказывание о том, что существует необходимая связь между правом и моралью, представляет не более чем утверждение, что хорошая правовая система должна соответствовать в некоторых отношениях, таких, как те, что уже упомянуты в последнем параграфе, требованиям справедливости и морали. Некоторые могут расценивать это как очевидный трюизм, но это не тавтология, и, на самом деле, в критике права могут быть разногласия в отношении как должных моральных стандартов, так и требуемых аспектов соответствия. Означает ли мораль, которой право должно соответствовать, чтобы быть хорошим, общепринятую мораль той группы, чье это право, даже если эта мораль основывается на предрассудках или лишает своих благ и защиты рабов или подчиненные классы? Или мораль означает просвещенные стандарты в том смысле, что они основываются на рациональных представлениях о фактах и рассматривают всех людей как имеющих право на равное внимание и уважение?

Несомненно, утверждение, что правовая система должна рассматривать всех людей в пределах своего действия как имеющих право на некоторые основные свободы и защиту, сейчас является общепринятым как формулировка идеала, явно значимого в критике права [102]. Даже там, где практика отклоняется от него, за этим обычно следуют заверения на словах в верности этому идеалу. Возможно даже то, что философия может продемонстрировать, что мораль, не принимающая этого воззрения о праве всех людей на равное принятие во внимание, содержит некоторое внутреннее противоречие, догматична или иррациональна. Если так, то просвещенная мораль, признающая эти права, обладает особыми достоинствами истинной морали, а не просто одной из возможных. Это утверждения, которые здесь не могут быть подвергнуты изучению, но даже если признать их правоту, они не могут изменить, и не должны затемнять тот факт, что внутригосударственные правовые системы, с их характерной структурой первичных и вторичных правил, долго существовали несмотря на то, что попирали эти принципы справедливости. Что (если хоть что-либо) можно приобрести отрицанием того, что крайне несправедливые правила являются законом, мы рассмотрим ниже.

(V) Принципы легальности и справедливости. Могут сказать, что различение хорошей правовой системы, соответствующей в некоторых отношениях принципам морали и справедливости, и правовой системы, им не соответствующей, является ошибочным, поскольку некоторый минимум справедливости с необходимостью реализуется тогда, когда поведение людей управляется общими правилами, публично провозглашенными и применяемыми в судах. Действительно, мы уже указали[31], анализируя идею справедливости, что ее простейшая форма (справедливость в применении закона) состоит не более чем в принятии всерьез идеи о том, что к множеству различных лиц должно применяться то же самое общее правило, не искаженное предрассудком, заинтересованностью или капризом. Эта беспристрастность есть то, для обеспечения чего разработаны процедурные стандарты, известные английским и американским юристам как принципы «естественной справедливости». Поэтому, хотя справедливо могут применяться и самые одиозные законы, в самой по себе идее применения общего правила закона есть, по крайней мере, зачатки справедливости [103].

Дальнейшие аспекты этой минимальной формы справедливости, которая может вполне быть названа «естественной», проявляются в ходе изучения того, что на самом деле подразумевает любой метод социального контроля — правила игры в той же мере, как и право, — состоящий преимущественно из общих стандартов поведения, сообщенных группам лиц, от которых затем ожидается, что они поймут правила и будут следовать им без дальнейших официальных распоряжений. Для того чтобы социальный контроль такого рода мог осуществляться, эти правила должны удовлетворять некоторым условиям: они должны быть доступны пониманию, быть такими, чтобы большинство было в состоянии им подчиняться, и в целом не должны быть ретроспективными, хотя в исключительных случаях такое может быть. Это означает, что те, кого в конце концов наказывают за нарушение правил, в большей части случаев были способны и имели возможность им подчиняться. Прямым образом эти особенности контроля через правила тесно связаны с требованиями справедливости, которые юристы называют принципами легальности. Действительно, один из критиков позитивизма увидел в этих аспектах контроля с помощью правил нечто доходящее до необходимой связи между правом и моралью и предложил называть их «внутренней моралью права». Опять же, если в этом заключается значение необходимой связи между правом и моралью, мы можем принять ее. К сожалению, она совместима с очень большой несправедливостью.

(VI) Юридическая действительность и сопротивление праву. Немногие теоретики права, отнесенные в разряд позитивистов, как бы неосторожно они ни формулировали свои общие воззрения, постарались бы отрицать те формы связи права и морали, которые мы обсудили в предыдущих пяти параграфах. В чем тогда был смысл великих боевых кличей юридического позитивизма: «Существование закона — это одно; его достоинства или недостатки — другое»[32]; «Закон государства есть не идеал, но нечто реально существующее... Это не то, что должно быть, но то, что есть»[33]; «Правовые нормы могут иметь любое содержание»?[34]

То, чему эти мыслители прежде всего старались способствовать, были ясность и честность при формулировании теоретических и моральных проблем, поднимаемых в связи с существованием отдельных законов, которые были с моральной точки зрения чудовищно несправедливыми, но были приняты в должном виде, ясны по значению и удовлетворяли всем признанным критериям действительности в правовой системе. Их мнение заключалось в том, что, думая о таких законах, и теоретик, и несчастный чиновник или частное лицо, призванные применять или повиноваться им, могут быть только приведены в замешательство приглашением отказать им в праве называться «законами» или «действительными» законами. Они думали, что для того чтобы справиться с этой проблемой, имеются более простые и прямые средства, которые позволят значительно лучше поставить в центр внимания все относящиеся к делу интеллектуальные и моральные соображения: мы должны сказать: «Это закон, но он слишком чудовищный для того, чтобы исполнять его или подчиняться ему».

Противоположная точка зрения кажется привлекательной тогда, когда после революции или иных больших потрясений суды в какой-либо правовой системе должны рассмотреть свое отношение к крайним моральным несправедливостям, совершенным в правовой форме частными или официальными лицами при прежнем режиме. Их наказание может казаться социально желательным, но обеспечить его откровенно ретроактивным законодательством, делающим преступным то, что разрешалось или даже требовалось законами предыдущего режима, может быть нелегким, а также морально одиозным или, может быть, невозможным делом. В этих обстоятельствах может показаться естественным воспользоваться моральным подтекстом, латентно присутствующим в языке закона, и особенно в таких словах, как ius, Recht, diritto, droit[35], которые нагружены теорией естественного права. Тогда может показаться соблазнительным сказать, что законодательные акты, которые предписывали или позволяли крайнюю несправедливость, не должны признаваться действительными или обладающими качествами закона, даже если система, в которой они были приняты, не признавала никаких ограничений законодательной компетенции своей легислатуры. Именно в этом виде аргументация естественного права была возрождена в Германии по завершении последней войны в ответ на острые социальные проблемы, порожденные злодеяниями нацистского правления и его поражением [104]. Должны ли быть наказаны доносчики, которые в личных целях отправляли других в тюрьму за нарушения чудовищных статутов, принятых при нацистском режиме? Возможно ли было вынести им приговор в судах послевоенной Германии на том основании, что эти статуты нарушали естественное право и поэтому были юридически ничтожны, так что тюремное заключение за нарушение этих статутов было на самом деле противозаконным, и способствовать ему само по себе было преступлением?[36] Хотя вопрос кажется простым для тех, кто принимает, и тех, кто отвергает представление о том, что морально чудовищные правила не могут быть законом, спорящие стороны, как кажется, часто очень неясно представляют себе общий характер этого вопроса. Верно то, что здесь мы рассматриваем альтернативные способы сформулировать моральное решение не применять, не повиноваться и не позволять другим использовать при своей защите нравственно чудовищные правила, но проблему плохо представляют как чисто вербальную. Ни одна из сторон спора не удовлетворится, если сказать ей: «Да, вы правы: чтобы правильно выразить на английском (или немецком) языке эту идею, надо сказать то, что вы сказали». Поэтому, хотя позитивист может указать на авторитет английского словоупотребления, демонстрируя, что нет никакого противоречия в утверждении, что закон слишком несправедлив, чтобы ему подчиняться, и что из заявления, что закон слишком несправедлив, чтобы ему подчиняться, не следует, что это недействительный закон, — их оппоненты вряд ли расценят это как опровержение их дела.

Ясно, что мы не сможем должным образом разобраться с этой проблемой, если будем рассматривать ее как языковую. Ибо то, что на самом деле является объектом дискуссии, это сравнительные достоинства широкого и узкого понимания или способа классификации правил, принадлежащих к системе правил, в целом действующих в общественной жизни. Осмысленный выбор между этими пониманиями должен быть сделан на том основании, что одно из них лучше другого в теоретическом плане, или в объяснении и развитии наших размышлений о морали, или и в том и другом.

Более широкое из этих соперничающих пониманий права включает в себя более узкое. Если мы примем широкое понимание, это приведет нас в наших теоретических исследованиях к тому, чтобы группировать и рассматривать вместе как «право» все правила, которые действительны в силу формальных критериев системы первичных и вторичных правил, даже несмотря на то, что некоторые из них оскорбляют нравственность данного общества или то что мы считаем просвещенной, или истинной, моралью. Принимая узкое понимание, мы должны исключить из «права» такие оскорбляющие нравственность правила. Кажется ясным, что ничто в теоретическом или научном изучении права как социального явления не приобретается путем принятия более узкой концепции: она привела бы нас к исключению некоторых правил даже несмотря на то, что они демонстрируют все другие комплексные характеристики права. Конечно, ничего, кроме путаницы, не может последовать от предложения оставить изучение таких правил другой дисциплине, и, конечно, никакая история права или другие виды юридических исследований не посчитали полезным это сделать. Если мы примем широкое понимание права, мы сможем в рамках его найти место для изучения любых особенностей морально чудовищных законов и общественной реакции на них. Поэтому использование узкой концепции неизбежно приведет к раздроблению и путанице в наших усилиях понять и развитие, и потенциальные возможности особого метода социального контроля, наблюдаемого в системе первичных и вторичных правил. Изучение его употребления включает в себя изучение и злоупотреблений.

Что тогда следует сказать о практических достоинствах узкого понимания права для мышления о морали? В каком отношении лучше, столкнувшись с чудовищными с точки зрения нравственности требованиями, думать: «Это ни в каком смысле не закон», чем «это закон, но слишком чудовищный для того, чтобы ему подчиняться или применять его»? Сделает ли это людей мыслящими более ясно или более готовыми не повиноваться, когда этого требует мораль? Даст ли это лучшие возможности решения таких проблем, как оставленные после себя нацистским режимом? Несомненно, идеи обладают влиянием; но представляется, что попытка обучить людей использовать более узкое понимание юридической действительности, в которой нет места для действительных, но морально чудовищных законов, вряд ли приведет к усилению сопротивления злу пред лицом угроз организованной власти или к более четкому пониманию того, что поставлено на карту, когда требуют повиновения. До тех пор пока часть людей может объединяться ради достижения господства над другими, те или иные формы закона будут использоваться в качестве одного из средств для этого. Порочные люди будут принимать порочные правила, которые другие будут применять. Несомненно, для того чтобы сделать людей проницательными в противостоянии злоупотребления официальной властью, наиболее необходимо, чтобы они сохраняли чувство того, что удостоверение чего-либо как юридически действительного не дает окончательного ответа на вопрос о повиновении, и что как велика ни была бы аура величия или авторитета системы официальной власти, ее требования должны в окончательном итоге подвергаться проверке с точки зрения морали. Это чувство того, что за пределами официальной системы есть нечто, обращение к чему для индивида является последним средством для решения проблемы повиновения, несомненно с большей вероятностью будет живо среди тех, кто привык думать, что законы могут быть крайне несправедливыми, чем среди тех, кто думает, что ничто несправедливое не может иметь статуса закона.

Но, возможно, более сильным основанием предпочесть широкое понимание права, которое позволит нам думать и говорить: «Это закон, но крайне несправедливый», является то, что непризнание несправедливых правил законом может чрезвычайно и необоснованно упростить разнообразие моральных проблем, ими порождаемых. Старые авторы, такие как Бентам и Остин, настаивали на различении того, какое право есть и каким оно должно быть. Они делали это отчасти потому, что считали, что, если не проводить этого разграничения, люди могут, не учитывая урона, который будет нанесен этим обществу, выносить поспешные суждения о том, что законы недействительны и им не следует подчиняться. Но, кроме этой опасности анархии, очень возможно, что преувеличенной, есть и другая форма упрощенчества. Если поставить вопрос более узко и подумать только о человеке, вынужденном подчиняться порочным правилам, может показаться безразличным, думает ли он, что сталкивается с действительной нормой «права» или нет, пока он видит ее моральную чудовищность и делает то, чего требует нравственность. Но кроме нравственной проблемы повиновения (должен ли я делать это порочное дело?) есть и сократовский вопрос о подчинении: должен ли я принять наказание за неповиновение или попытаться избежать его? Есть также и вопрос, с которым сталкивались суды в послевоенной Германии: «Должны ли мы наказывать тех, кто делал дурные дела тогда, когда это разрешалось аморальными правилами, имевшими тогда силу?» Этими вопросами поднимаются очень разные проблемы морали и справедливости, которые надо рассматривать независимо одну от другой. Они не могут быть решены отказом, сделанным раз и навсегда, признавать аморальные законы действительными в каком-либо отношении. Это слишком грубый способ обращения со сложными и деликатными моральными проблемами.

Понимание права, позволяющее отличать недействительность закона от его аморальности, позволяет видеть сложность и разнообразие этих отдельных проблем. В то же время узкое понимание права, отрицающее юридическую действительность несправедливых правил, может сделать нас невосприимчивыми к ним. Можно признать, что доносчики в Германии, в собственных целях добивавшиеся наказания других согласно чудовищным законам, делали то, что запрещает мораль. Но мораль может также требовать, чтобы государство наказывало только тех, кто, творя зло, делал то, что государство в то время запрещало. В этом заключается принцип nulla poena sine lege[37]. Если посягательства на этот принцип должны осуществляться для того, чтобы предотвратить нечто, считающееся большим злом, чем пожертвование этим принципом, жизненно необходимо, чтобы затрагиваемые вопросы были ясно обозначены. Случаи ретроактивного наказания не должны преподноситься как обычное наказание за незаконное в то время деяние. В пользу простой позитивистской доктрины о том, что морально чудовищные правила все-таки могут быть правом, по крайней мере может быть сказано то, что она никак не пытается замаскировать выбор между одним и другим злом, который, в крайних обстоятельствах, возможно, придется делать.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО

1. ИСТОЧНИКИ СОМНЕНИЙ

Идея единства первичных и вторичных правил, которой было отведено столь важное место в этой книге, может рассматриваться как среднее между юридическими крайностями. Ибо правовая теория иногда искала ключ к пониманию права в простой идее приказа, подкрепленного угрозами, а иногда — в сложной идее нравственности. И с тем и с другим правовая теория определенно имеет многие сходства и связи; однако, как мы видели, существует постоянная опасность их преувеличения, а также затушевывания особых черт, отличающих право от других средств социального контроля. Достоинство той идеи, которую мы приняли в качестве центральной, в том, что она позволяет нам увидеть множественные связи между правом, принуждением и нравственностью такими, как они есть, и рассмотреть снова, в каком, если вообще в каком-либо смысле, они являются необходимыми.

Хотя идея единства первичных и вторичных правил имеет эти достоинства и хотя было бы согласно с этим словоупотреблением трактовать существование этого характерного единства правил как достаточное условие для использования выражения «правовая система», — мы все же не утверждали, что слово «право» должно определяться в этих категориях. Именно потому, что мы не требовали указывать и регулировать таким способом использование слов вроде «право» или «правовой», эта книга предлагается в качестве прояснения понятия права, нежели как определение «права», которое, как было бы естественно ожидать, предоставило бы правило или правила для использования этих выражений. В соответствии с этой целью мы исследовали в предыдущей главе утверждение, выдвигавшееся в ходе судебных процессов в Германии, что названия действительного права должны быть лишены определенные правила, вследствие их крайней моральной несправедливости, пусть даже они принадлежат некоторой существующей системе первичных и вторичных правил. В конце главы мы отвергли это утверждение, но сделали это не потому, что оно противоречило тому взгляду, что правила, принадлежащее такой системе, должно называть «правом», и не потому, что это противоречило весомой традиции такого словоупотребления. Вместо этого мы подвергли критике попытку сузить класс действительных законов путем исключения того, что является морально несправедливым, — на основании того, что это не продвигало и не проясняло как теоретические исследования, так и нравственные рассуждения. В этих целях более широкое понимание, которое хорошо согласуется с обычным употреблением, позволит нам рассматривать правила, какими бы несправедливыми они ни были, как законы, на поверку оказавшиеся неадекватными.

Международное право представляет противоположный случай. Ибо, хотя согласуется с обыкновением последних 150 лет использовать здесь выражение «право», отсутствие международной законодательной власти, судов с принудительной юрисдикцией и централизованных санкций инспирировало опасения, во всяком случае в душе правовых теоретиков. Отсутствие этих институтов означает, что правила для государств напоминают ту простую форму социальной структуры, состоящую только из первичных правил обязанности, которую мы обнаружили среди сообществ индивидов и противопоставили развитой правовой системе. Действительно, существуют аргументы, и мы это покажем, в пользу того, что международное право не имеет не только вторичных правил изменения и суда, которые необходимы для осуществления законодательной власти и судов, но и унифицирующего правила признания, специфицирующего «источники» права и дающего общие критерии для идентификации его правил. Эти отличия действительно разительны, и вопрос: «Действительно ли международное право является правом?» — едва ли можно оставить в стороне [105]. Однако и в данном случае мы не станем развеивать сомнения, знакомые многим, путем простого напоминания о существующем словоупотреблении; равным образом мы не намерены просто подтвердить их, основываясь на том, что единство первичных и вторичных правил есть необходимое и достаточное условие для правильного использования выражения «правовая система». Вместо этого мы подробно исследуем характер возникших сомнений и, как в случае с германскими процессами, спросим себя, затрудняет ли обычное широкое употребление выражения «международное право» достижение какой-нибудь практической или теоретической цели.

Мы посвятим этому сюжету лишь одну главу, однако некоторые авторы предлагали еще более краткое толкование проблем, касающихся характера международного права. Им кажется, что вопрос: «Действительно ли международное право является правом?» — возник или продолжал существовать лишь потому, что тривиальный вопрос о значении слов ошибочно принимался за серьезный вопрос о природе вещей. Так как факты, которые отличают международное право от внутригосударственного, ясны и хорошо известны, единственный вопрос, который надлежит разрешить, заключается в том, следует ли нам соблюдать существующее соглашение или выйти из него; а это такой вопрос, который каждый решает для себя. Но этот краткий путь решения вопроса, конечно, слишком легок. Действительно, среди причин, которые заставили теоретиков колебаться в отношении распространения слова «право» на международное право, некоторую роль сыграл упрощенный и действительно абсурдный взгляд на то, что оправдывает применение одного и того же слова ко многим различным вещам. Разнообразие типологии принципов, которые обычно руководят охватом общих классифицирующих терминов, слишком часто игнорировалось в юриспруденции. Тем не менее источники сомнения относительно международного права более глубоки и более интересны, чем эти ошибочные взгляды на использование терминов. Более того, две альтернативы, предлагаемые этим простым способом разрешения вопроса («Будем ли мы соблюдать существующее соглашение или откажемся от него?»), не исчерпывающие, ибо, помимо них, существует альтернатива эксплицировать и исследовать те принципы, которые в действительности управляют существующим словоупотреблением [106].

Предлагаемый легкий путь действительно был бы уместным, если бы мы имели дело с именами собственными. Если бы некто спросил, является ли место, называемое «Лондон», действительно Лондоном, все, что мы могли бы сделать, это напомнить ему о соглашении и позволить ему либо удовлетвориться этим, либо выбрать другое название на свой вкус. Было бы абсурдным в таком случае спросить, следуя какому принципу Лондон был так назван и приемлем ли такой принцип. Это было бы абсурдным, поскольку, в то время как распределение имен собственных покоится только на соглашении ad hoc, охват общих терминов любой серьезной дисциплины всегда имеет свое основание или логический принцип, хотя может быть и неочевидным то, в чем он заключается. Когда, как в настоящем случае, этот охват подвергается сомнению теми, кто на самом деле говорит: «Мы знаем, что это называется правом, но действительно ли это право?», — то, что требуется (конечно, туманно), — это чтобы этот принцип был эксплицирован и была исследована его правомочность.

Мы рассмотрим два основных источника сомнений относительно правового характера международного права и с ними те шаги, которые теоретики предпринимают для того, чтобы отразить эти сомнения.

Обе формы сомнений возникают из противопоставления международного права праву внутригосударственному, которое рассматривается как ясный, стандартный пример того, что такое право. Первая форма имеет свои корни глубоко в концепции права, фундаментальным образом состоящего из приказов, подкрепленных угрозами, и противопоставляет характер правил международного права правилам внутригосударственного права. Вторая форма сомнений возникает из смутного убеждения, что государства в принципе не могут быть субъектами правовых обязанностей, и противопоставляет характер субъектов международного права субъектам внутригосударственного права.

2. ОБЯЗАННОСТИ И САНКЦИИ

Сомнения, которые мы рассмотрим, часто выражаются во вводных главах книг по международному праву в форме вопроса «Как международное право может быть обязывающим («binding»)?» [107] Однако в этой излюбленной форме вопроса есть нечто, очень запутывающее, и прежде чем мы сможем заняться этим, мы должны обратиться к первоочередной вопрос, ответ на который совершенно неясен. Этот первоочередной вопрос таков: Что имеется в виду, когда о целой системе права говорится, что она «обязывающая»? Положение о том, что частное правило системы ограничивает частное лицо, знакомо юристам, и его смысл в достаточной степени ясен. Мы можем перефразировать его как утверждение, что рассматриваемое правило является действительным и подлежащее ему рассматриваемое лицо имеет некоторое обязательство или обязанность. Кроме этого, существуют некоторые ситуации, описываемые более общими утверждениями, выраженными в такой форме. При определенных обстоятельствах мы можем сомневаться, применима ли та или иная правовая система к частному лицу. Такие сомнения могут возникнуть в ситуации правовой коллизии (при конфликте законов) или в международном публичном праве. В первом случае мы можем задаться вопросом, обязывает ли французский или английский закон частное лицо относительно частной транзакции, а в последнем случае мы можем спросить, были ли жители, например оккупированной врагом Бельгии, связаны тем, что правительство в изгнании считало бельгийским правом, или же они были подчинены законам оккупационных властей? Но в обоих случаях эти вопросы являются вопросами о праве, которые возникают внутри некоторой системы права (внутригосударственного или международного), и разрешаются отсылкой к правилам или принципам этой системы. Они не задаются вопросом об общем характере этих правил, а только их сфере действия или применимости в данных обстоятельствах к частным лицам или транзакциям. Определенно, вопрос: «Обязывает ли международное право?» и связанные с ним вопросы: «Каким образом международное право может обязывать?» или «Что делает международное право обязывающим?» — это вопросы другого порядка. Они выражают сомнение не относительно применимости, а относительно общего правового статуса международного права; это сомнение будет более прямо выражено в форме: «Можно ли осмысленно и с достоверностью сказать, что такие правила, как эти, порождают обязанности?» Как показывают книжные дискуссии, один источник сомнений по этому пункту заключается просто в отсутствии системы централизованных санкций. Это один пункт противопоставления внутригосударственному праву, правила которого берутся как непререкаемо «обязывающие» и как парадигмы правовой обязанности. Последующая аргументация проста: если по этой причине правила международного права не являются «обязывающими», то совершенно неоправданно всерьез воспринимать их классификацию как права, ибо какими бы толерантными ни были способы общего употребления слов, это слишком большая разница, чтобы не замечать ее. Всякое рассуждение о природе права начинается с принятия того, что его существование по крайне мере делает определенное поведение обязательным.

Рассматривая этот аргумент, мы будем толковать в его пользу любые сомнения, касающихся фактов международной системы. Мы примем, что ни статья 16 Конвенции Лиги Наций, ни глава VII Хартии Организации Объединенных Наций (United Nation Charter) не вводят в международное право чего-либо, что можно было бы приравнять к санкциям внутригосударственного права. Несмотря на Корейскую войну и на то, какую бы мораль ни вывели из суэцкого инцидента, мы будем полагать, что, как бы важно ни было их использование, те правовые положения Хартии ООН, которые предусматривают проведение закона в жизнь, вполне могут быть парализованы с помощью вето, и, должно сказать, существуют лишь на бумаге [108].

Приводить доводы в пользу того, что международное право не является обязывающим ввиду отсутствия организованных санкций, означает молчаливо признавать анализ обязанности, содержащийся в теории о том, что право, в сущности, есть приказы, подкрепленные угрозами. Эта теория, как мы видели, отождествляет «иметь обязанность», или «быть обязанным» с «вероятным претерпеванием санкций или наказаний, налагаемых за неподчинение». Однако, как мы показали, это отождествление искажает роль, которую играют во всей правовой мысли и рассуждениях идеи обязательств и обязанностей. Даже во внутригосударственном праве, где существуют эффективно организованные санкции, мы должны отличать, по различным причинам, указанным в седьмой главе, смысл внешнего предсказательного утверждения «Я буду (ты будешь), вероятно, наказан за неподчинение» от внутреннего нормативного утверждения «Я имею (ты имеешь) обязанность действовать таким образом», которое оценивает положение частного лица с точки зрения правил, принятых в качестве руководящих образцов поведения.

Верно то, что не все правила порождают обязательства или обязанности; верно и то, что правила, которые делают это, обычно призывают жертвовать в какой-то мере частными интересами и обычно поддерживаются серьезными требованиями соответствовать им и настойчивой критикой отклонений. Но как только мы освобождаемся от предсказательного анализа и от породившей его концепции права как, в сущности, приказа, подкрепленного угрозами, по-видимому, нет хороших оснований в пользу сведения нормативной идеи обязанности к правилам, поддерживаемых организованными санкциями.

Мы должны, однако, рассмотреть другую форму аргументации, более правдоподобную ввиду того, что она не привержена определению обязанности в категориях вероятности санкций, которыми угрожают. Скептик может указать, что во внутригосударственной правовой системе существуют (что мы сами и подчеркивали) определенные положения, которые оправданно называются необходимыми; среди них первичные правила обязанности, запрещающие свободное использование насилия и правила, обеспечивающие официальное использование силы как санкции, за нарушение этого и других правил. Если такие правила и организованные санкции, их поддерживающие, необходимы в этом смысле для внутригосударственного права, не равным ли образом являются они таковыми и в случае международного права? То, что это так, могут утверждать и не настаивая на том, что это следует из самого смысла слов типа «обязывающий» или «обязанность».

Ответ на аргументацию в такой форме должен быть найден в тех элементарных истинах о человеческих существах и их окружении, которые конституируют продолжительное психологическое и физическое устройство (setting) внутригосударственного права. В сообществах индивидов, приблизительно равных по физической силе и уязвимости, физические санкции и необходимы и возможны. Они требуются для того, чтобы те, кто добровольно подчинится ограничениям закона, не были простыми жертвами преступников, которые, в отсутствие таких санкций, пожинали бы плоды уважения закона со стороны других, сами не уважая его. Среди индивидов, живущих в тесном соседстве друг с другом, возможности нанесения ущерба другим посредством обмана, если не прямого нападения, столь велики, а шансы избежать последствий столь значительны, что никакие простые естественные удерживающие факторы в любой, кроме самой простейшей, форме общества, не могли бы быть достаточными для того, чтобы ограничить тех, кто слишком порочен, глуп или слаб для того, чтобы подчиняться закону. Однако из-за того же факта приблизительного равенства и очевидных преимуществ подчинения системе ограничений, никакое сборище преступников, вероятно, не превзойдет по силе тех, кто будет добровольно сотрудничать по поддержанию этой системы ограничений. В таких обстоятельствах, которые конституируют фон внутригосударственного права, санкции успешно могут использоваться против преступников при относительно малом риске: их угроза многое добавит к тому, чем являются естественные удерживающие факторы. Но просто потому, что простые трюизмы, которые хорошо подходят в случае индивидов, мало пригодны в случае государств и фактический фон для международного права настолько отличается от фона национального права, — в случае международного права не существует ни подобной необходимости для санкций (пусть даже желательным будет поддержание ими международного права), ни подобной перспективы их надежного и эффективного использования.

Это так потому, что агрессия между государствами очень непохожа на агрессию между индивидами. Использование насилия между государствами должно быть публичным, и хотя не существует международной полицейской силы, маловероятно, что раздор между агрессором и его жертвой останется их частным делом, как это могло бы произойти в случае убийцы или вора в отсутствие полиции. Начать войну даже для сильнейшей державы — значит пойти на большой риск в отношении последствий, которые редко предсказуемы с обоснованной уверенностью. С другой стороны, из-за неравенства государств не может быть устойчивой уверенности в том, что соединенная мощь тех, кто стоит на стороне международного порядка, обязательно превзойдет силы агрессоров. Следовательно, организация и использование санкций сопряжены с огромным риском, и угроза их мало что добавляет к естественным сдерживающим факторам. На фоне этих совершенно других фактов, международное право развивается в форме, совершенно отличной от формы внутригосударственного права. Если бы не было организованного подавления и наказания преступности, среди населения современного государства можно было бы ожидать постоянного насилия и воровства; но в истории государств разрушительные войны перемежаются долгими годами мира. Эти годы мира ожидаемы только рационально, учитывая риски и угрозы войны и взаимные нужды государств; но годы мира стоят того, чтобы регулировать их с помощью правил, которые отличаются от правил внутригосударственного права, среди прочего еще и тем, что не обеспечивают их проведения в жизнь каким-либо центральным органом. И все же о том, что требуют эти правила, мыслят и говорят как о чем-то обязательном; существует общее давление, направленное на соответствие этим правилам; утверждения и допущения базируются на них, и полагается, что их нарушение оправдывает не только настоятельные требования компенсации, но и репрессалии и контрмеры. Когда этими правилами пренебрегают, это делается не на том основании, что они необязывающие; вместо этого, делаются попытки скрыть факты. Можно, конечно, сказать, что такие правила эффективны лишь до тех пор, пока они касаются таких проблем, из-за которых государства не расположены сражаться. Это может быть так, и может негативным образом сказаться на важности системы и ее ценности для человечества. И все же уже установленное показывает, что из необходимости организованных санкций во внутригосударственном праве, с его структурой физических и психологических фактов, невозможно вывести простое заключение, что без этих санкций международное право, в его совершенно иных фактических обстоятельствах, не налагает никаких обязанностей, не «обязывает» и, как следствие, не заслуживает названия «право» [109].

[31] См. первый раздел («Принципы справедливости») восьмой главы («Справедливость и нравственность»).

[32] Austin, The Province of Jurisprudence Defined, Lecture V, pp. 184-185.

[33] Gray, The Nature and Sources of Law, p. 213.

[34] Kelsen, General Theory of Law and State, p. 113.

[35] «Право» по-латыни, по-немецки, по-итальянски и по-французски соответственно. В этих языках, как и в русском, возможно разграничение между «правом» и «законом», в отличие от английского, где существует только одно слово «law». — Примеч. пер.

[36] См. решение от 27 июля 1945 г., Oberlandesgericht Bamberg, 5 Sbddeutsche Juristen- Zeitung, 207; обсуждается в подробностях в: Hart Н. L. A. Legal Positivism and the Separation of Laws and Morals, in 71. Harvard Law Rev. (1958) 598, и в: Fuller L. Positivism and Fidelity to Law, ibid., p. 630.

[37] Лат. «Нет наказания без закона». — Прим. пер.

Перейти на стр:
Шрифт:
Продолжить читать на другом устройстве:
QR code

Новые книги

Смотреть все
Глава рода Таль
Глава рода Таль
[Любовное фэнтези / Современная проза / Роман]
Вторая книга цикла.Прошло двадцать лет. Рина Таль стала Главой рода, вырастила сына и давно привыкла сама отвечать за свою жизнь. Но возвращение Дана Коэна заставляет её вспомнить о выборе, который
0
Развод. Не его женщина
Развод. Не его женщина
[Секс и семейная психология / Современные любовные романы / Современная проза]
Наталья думала, что у неё идеальная жизнь: муж, дом, стабильность. Один чек из ювелирного — и привычный мир рушится. Уйдя от предателя, она попадает в новую компанию, где сталкивается с жёстким и
0
Чужая по обмену. Правило отбросов
Чужая по обмену. Правило отбросов
[Эротика, Секс / Современная проза]
Попасть по гранту в элитарный лондонский вуз — звучит как сказка. На деле Туманный Альбион устраивает Бажене жесткий тест на выживание. Дома ждет Коля — ленивый задрот и лох, который без зазрения
0
Ворошиловский стрелок. Книга третья
Ворошиловский стрелок. Книга третья
[Боевик / Военное дело, спецслужбы / Историческая проза / Приключения]
Умереть, чтобы попасть в прошлое, без особых знаний, с одним лишь умением меткой стрельбы и общими знаниями истории. Изменить историю, когда немецкая военная машина идёт напролом, сметая всё на своём
0
Цвет калины.
Цвет калины.
[Любовные романы / Современные любовные романы / Проза]
Дина стояла на берегу реки, аромат цветущей калины распространялся всюду, но сейчас он не радовал её, сегодня самый чёрный день в жизни Дины, она похоронила единственного родного человека на
0
Священные войны православного мира
Священные войны православного мира
[Публицистика / Военное дело, спецслужбы / История / Религия, эзотерика]
Войны ненавистны матерям Гораций. Оды, 1, 1, 24
0
Эльф, который выжил
Эльф, который выжил
[Эротика, Секс / Проза / Современная проза / Фэнтези]
Ноктис — эльф, изгнанный из родного королевства. Теперь ему предстоит выжить в опасном мире, полном магии, предательства и космических опасностей.
0
Рандеву и другие рассказы
Рандеву и другие рассказы
[Классическая проза]
В сборник «Рандеву» английской писательницы Дафны Дюморье (1907–1989) вошли рассказы, написанные в конце 1920-х – начале 1930-х годов и в десятилетие между 1937 и 1947 годом. Как и вся новеллистика
0
Девятое ноября
Девятое ноября
[Любовные романы / Современные любовные романы / Проза]
Ты никогда не найдешь себя, если потеряешься в ком-то другом. От автора бестселлера ВСЕ ЗАКОНЧИТСЯ НА НАС. Самый упоминаемый автор в TikTok. Долгожданная новинка Колин Гувер. Это роман о шрамах
0
Крошка Цорес (издание 2026)
Крошка Цорес (издание 2026)
[Философия / Проза / Современная проза / Религия, эзотерика]
Абрам Терц – литературный псевдоним Андрея Донатовича Синявского (1925–1997), филолога и прозаика, сотрудника ИМЛИ в Москве и профессора Сорбонны в Париже, автора книг «Прогулки с Пушкиным», «В тени
0
Пламя Венеции
Пламя Венеции
[Современные любовные романы / Проза / Современная проза / Историческая проза]
В конце 1960-х, когда человек вот-вот ступит на поверхность Луны, а разводы в Италии еще не узаконены, Елена Спина Торчеллан в одиночку руководит стеклодувной мастерской на острове Мурано. Она –
0
Страж крови и тени
Страж крови и тени
[Любовное фэнтези / Современная проза / Роман / Фэнтези]
Софи наконец взошла на трон Верховной Королевы Дома Луны, но вместе с властью пришло непосильное бремя. Кошмарные видения предупреждают о возвращении Короля Теней и древнем зле, угрожающем всем
0

Самые популярные книги

Хорошая, плохая, грешная 3
Хорошая, плохая, грешная 3
[Попаданцы]
У Эвирейл Миардо нет ни единой свободной минутки на грусть и рефлексию! Да и когда? Столько дел, столько дел! Шахту выкопай, лавку открой, артефакты создай, эльфа за попу укуси... Ничего не
12
Те, кто приходит в тишине
Те, кто приходит в тишине
[Альтернативная история / Попаданцы / Самиздат / Боевая фантастика]
Редкий бой бывает похож на предыдущий. Мы учимся. На своих и на чужих ошибках. Стараемся расти над собой. Противник – тоже. Он анализирует наши ошибки, учитывает остроумные решения. То есть
10
Хозяйка Тиховодья. Развод на краю болот
Хозяйка Тиховодья. Развод на краю болот
[Любовное фэнтези / Попаданцы]
- Двадцать четыре года, Веста. Наследника нет. Подпиши, и получишь Тиховодье. - А где это? - На краю Хляби. Тихо, сыро, никого. Утром я собирала клюкву в Мещёре и шагнула в болотное окно. Очнулась в
12
Последняя Гадина империи
Последняя Гадина империи
[Попаданцы / Бояръ-Аниме / Русское фэнтези / Самиздат]
Пятьсот лет назад я была прославленным зельеваром, матриархом и почтенной основательницей династии. А сегодня очнулась в теле изнеженной барышни на пепелище семейной усадьбы и обнаружила, что весь
8
Петербургский врач 11
Петербургский врач 11
[Военное дело, спецслужбы / Медицина / Проза / Современная проза]
Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника. …Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари.
7
Второй шанс для Лекаря. Том 8
Второй шанс для Лекаря. Том 8
[Альтернативная история / Попаданцы / Исторические приключения / Самиздат]
Аннотация с первого тома: Умереть после спасения чужой жизни — не самый плохой финал для врача. Всю свою жизнь я посвятил медицине. Последняя операция стала для меня одновременно победой и
5
Имперец. Ранг 4. Воевода
Имперец. Ранг 4. Воевода
[Боевая фантастика / Боевое фэнтези]
Спасение цесаревича от пули принесло Александру титул, должность личного телохранителя и редкую магию стихий. Теперь он – правая рука наследника престола и командир его личного отряда особого
6
Измена. Я тебя (не) любил
Измена. Я тебя (не) любил
[Современные любовные романы]
— Как тебе… — слышу прерывистый голос подруги, — мой подарок в честь твоего дня рождения?По меньшей мере иду я в верном направлении. Но вот предчувствие не из лучших. Голос Светы перемешивается со
6
Развод. Я тебе ничего не должна
Развод. Я тебе ничего не должна
[Современные любовные романы]
- Скорее раздевайся, Ириша. Я до спальни не дойду. Прямо тут тебя сейчас... Охрипший от возбуждения голос мужа звучит в тёмной гостиной оглушительно громко. Не так я планировала начало
6
Замок над морем
Замок над морем
[Героическая фантастика / Любовное фэнтези]
Волны перемешивают гальку, жизнь перемешивает людские судьбы. Воины и рабы, дети Ардена и слуги Ириона, все равны перед вечностью. Казалось бы, все решено, расставлены фигуры и начата игра. Но
5
Наследник $$$ уровня Х
Наследник $$$ уровня Х
[Попаданцы / Книги про волшебников / Городское фэнтези / Самиздат]
Надо судить человека, прежде чем полюбил его, ибо, полюбив, уже не судят.
4
Тени сумрака
Тени сумрака
[Альтернативная история / Попаданцы / Боевая фантастика / Самиздат]
Один известный драматург сказал: вся жизнь – театр. А у Егора вся жизнь сплошное приключение. Вроде и не собирался ни с кем воевать, даже ссоры не искал, а неожиданно для себя вдруг нарвался на
4

Самые комментируемые

Замок над морем
Замок над морем
[Героическая фантастика / Любовное фэнтези]
Волны перемешивают гальку, жизнь перемешивает людские судьбы. Воины и рабы, дети Ардена и слуги Ириона, все равны перед вечностью. Казалось бы, все решено, расставлены фигуры и начата игра. Но
5
Семья для брошенки. Вторая жизнь с нуля
Семья для брошенки. Вторая жизнь с нуля
[Любовная фантастика / Самиздат / Попаданцы]
Семь лет унижений, презрения и пустой постели. Герцог Дрейк Ашфорд объявил свою истинную жену бракованной и отправил в ссылку на Ольцег — умирать среди таких же «ненужных». Он думал, что сломал
22
Отбор невест, или Три орешка для темного
Отбор невест, или Три орешка для темного
[Любовная фантастика]
Каждая приличная драконица должна пройти отбор невест, иначе внукам у камина будет нечего рассказать. Так говорила моя маменька, а ей можно верить — за ее спиной аж четыре таких отбора! Так что я
14
Печать Забытой Эпохи
Печать Забытой Эпохи
[Любовная фантастика / Попаданцы]
— Скажи спасибо, что не оставил босой на улице, Верадель. Забирай свои проклятые северные руины и убирайся, — самодовольно бросил мне бывший муж, швырнув на стол бумаги о разводе. Он думал, что
25
Хозяйка Тиховодья. Развод на краю болот
Хозяйка Тиховодья. Развод на краю болот
[Любовное фэнтези / Попаданцы]
- Двадцать четыре года, Веста. Наследника нет. Подпиши, и получишь Тиховодье. - А где это? - На краю Хляби. Тихо, сыро, никого. Утром я собирала клюкву в Мещёре и шагнула в болотное окно. Очнулась в
12
Шахматистка. Выжить на Арене Смерти
Шахматистка. Выжить на Арене Смерти
[Любовное фэнтези / Попаданцы / Книги про волшебников / Самиздат]
Кто-то попадает в имбовых персов: Избранных, Тёмных властелинов и прочих крутых ребят. А я попала в тело бездарной адептки магической академии. Как она сюда поступила-то, без грамма магии? Неважно,
13
Пулеметчик Федя
Пулеметчик Федя
[Альтернативная история / Юмористическая фантастика / Попаданцы / Самиздат]
Пулеметчик — это не звание, это диагноз. Тридцать пять лет, пулемёт «Печенег», рукавица прилипла к раскалённому кожуху — и здравствуйте: июнь сорок первого, чужие двадцать два года, чужие руки,
10
Диагноз
Диагноз
[Самиздат / Детективная фантастика / Городское фэнтези / Юмористическая фантастика]
Некромантия в нашем мире давно стала такой же частью жизни, как радио, кино, телефоны и аэропланы. Но разве могла я подумать, что однажды приду наниматься на службу к лучшему некроманту столицы! Он —
18
Кодекс Магических Зверей XI
Кодекс Магических Зверей XI
[РеалРПГ (RealRPG) / Попаданцы / Городское фэнтези]
Десятки лет спасения жизней и смерть на полу собственной ветеринарной клиники. Только вместо небытия — пробуждение в теле юнца, чья лавка «целителя чудовищ» на грани полного развала. Вот только у
1
Ведьма и Экзорцист. Второй шанс на жизнь
Ведьма и Экзорцист. Второй шанс на жизнь
[Детективы / Триллер / Любовное фэнтези / Фэнтези]
Приказ ясен: отравить Дерека вель Гранна. Последствия – костёр и пепел. Белладонна уже прошла этот круг, сгорела и получила второй шанс. Теперь она знает, что приказ – лишь верхушка заговора, в
4
Последняя Гадина империи
Последняя Гадина империи
[Попаданцы / Бояръ-Аниме / Русское фэнтези / Самиздат]
Пятьсот лет назад я была прославленным зельеваром, матриархом и почтенной основательницей династии. А сегодня очнулась в теле изнеженной барышни на пепелище семейной усадьбы и обнаружила, что весь
8
Железный характер Кристианы Морли
Железный характер Кристианы Морли
[Любовная фантастика / Попаданцы / Классическое фэнтези]
Удар копытом лошади рушит блестящие перспективы дебютантки. По мнению общества, хромота испортила не только плавную поступь девицы, но и характер! Это ж надо умудриться — вместо монастыря или
38

Прямо сейчас читают

Школа пиратов. Охота за сокровищами
Школа пиратов. Охота за сокровищами
[Детские приключения]
Поиск сокровищ морского разбойника Огненная Борода приводит юных пиратов на Остров Пернатых. Здесь, если верить пиратской карте, был спрятан сказочный клад. Но едва Морские Волчата ступают на землю,
0
Ночная охота
Ночная охота
[Самиздат / Детективная фантастика / Городское фэнтези]
Приключения лейтенанта полиции Алексея Егорова и ведьмы Вероники Мелесовой продолжаются! И не только приключения… Ведьма Круга – 2.
0
Послание из космоса
Послание из космоса
[Научная фантастика]
Благодаря использованию селена были достигнуты большие успехи в области фотоэлектрики. Однако это не означает, что в мире не существует другого элемента с более сильными фотоэлектрическими
0
Предотвратить Зону
Предотвратить Зону
[Боевая фантастика]
Никто ведь так и не понял до конца, что же такое на самом деле Чернобыльская зона. И когда она схлопнулась, вопрос этот так и остался без ответа. Спустя годы бывший обитатель ЧЗО по прозвищу
0
Монтикор. Молчание тигра
Монтикор. Молчание тигра
[Современная проза]
НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.
0
Книжная жизнь Лили Сажиной
Книжная жизнь Лили Сажиной
[Современная проза]
Сборник состоит из двух повестей и рассказа, которые объединяет прошедшее время, с точными деталями отгремевшей эпохи, а также то, что в сюжетах упакована тайна: девочка Лиля, которая помнит только
0
История Тали
История Тали
[Любовная фантастика]
«История Тали» — это короткий рассказ, действие которого происходит после пятнадцатой книги цикла «Варвары ледяной планеты» под названием «Поддразнивание варвара». Он входит в серию коротких
0
Разорение Лангедока
Разорение Лангедока
[Исторические приключения / Приключения: прочее]
Действие исторической эпопеи разворачивается во времена крестового похода Симона де Монфора против еретиков Южной Франции. Главная героиня – прекрасная молодая девушка, чьи успехи в сражениях
0
Бабка в бурштині
Бабка в бурштині
[Исторические любовные романы]
Другий роман у бестселерній серії «Чужоземка». Протягом двадцяти років Клер Рендалл зберігала свої таємниці. Але тепер вона повертається з дорослою дочкою до величних пагорбів Шотландії, окутаних
1
Жиль Вильнёв. Человек. Гонщик. Легенда
Жиль Вильнёв. Человек. Гонщик. Легенда
[Биографии и Мемуары / Публицистика / Бизнес]
Жиль Вильнёв не был чемпионом «Формулы–1», он не так часто поднимался на верхнюю ступень подиума, но ему удалось войти в историю «королевы автоспорта», а главное – в сердца тиффози и болельщиков
0
Чудо для Эвелин
Чудо для Эвелин
[Любовная фантастика / Самиздат]
Эвелин, потеряв родителей, вынуждена воспитывать брата и сестру. Она уже почти не верит в чудеса, но в первый день зимы возможно любое волшебство.
1
Последняя Ева
Последняя Ева
[Любовная фантастика / Самиздат]
Меня создали, чтобы спасти человечество. Я — Ева 117, и моя судьба — послушание и материнство. Я верила в это, пока не стала свидетельницей немыслимого: моя лучшая подруга, Ева 104, нарушила главный
0