— Я ждала тебя три дня, ты долго шёл, и я начала думать, что ты решил выбрать покой.
Голос был чистым, ровным, без дрожи, но в интонациях скользила странная музыкальность, как будто она интуитивно подбирала тона, пытаясь настроиться на волну собеседника.
— Не все дни разрешены для приёма, — оправдался Михаил.
— Ах да, постоянно забываю об этом.
Он почувствовал лёгкую дезориентацию. В её речи не было ничего явного, но от неё веяло фальшивой симметрией, словно она говорила не с ним, а с каким-то мысленным его образом. Он отметил это и сел напротив.
Взгляд Линь перескакивал с предмета на предмет, задерживаясь на пустых местах, как будто она видела в них что-то значимое. Пальцы её левой руки ритмично поглаживали подлокотник кресла, а правая, казалось, что-то сжимала в воздухе, будто играла на невидимом инструменте. Движения были точными, но не имели цели.
Даже без формального диагноза было ясно: её сознание обострено, но нарушено. Речевая плавность, насыщенность смыслами, трансовая фокусировка взгляда, ощущение, что она вещает не тебе, а через тебя — всё указывало на распад границ между Я и образом.
— Здесь хорошо, — произнесла она вдруг. — Особенно ночью. У них тут есть крыша. Можно смотреть в небо, когда гаснут внутренние огни. Но ты знаешь, что небо — это тоже проекция, да?
Михаил ничего не ответил. Он чувствовал, что первые фразы Линь всегда идут в обход. Не вовлекают, а оценивают: насколько ты открыт. Её безумие не было агрессивным, но в нём сквозила сила, как в идеально натянутом канате над пропастью.
— Как ты сюда попала? — решил с чего-то начать Михаил.
— Я проповедовала роботам и лечила людей руками. Не знаю, что из двух не понравилось больше — людям или роботам. Меня допрашивали, проверяли мои способности, и, не поняв ничего, упекли сюда.
— Проповедовала роботам?
— Да. И, знаешь, я и здесь продолжаю. Это даже удобнее. Здесь более отзывчивая и подготовленная аудитория. Люди и роботы здесь давно единны.
Михаил был озадачен. Он уже так много видел и слышал необычного, что не мог понять, верит ли Линь или нет. Посчитав это неважным, он решил просто поговорить обо всём, чтобы выяснить, как сейчас обстоят дела в Институте. Он помнил, что Линь оставила лазейку в своей тульпе в обход протокола. А значит, если что-то уже происходит, она может знать больше, чем кто-либо в этом мире.
— Линь, помнишь, ты говорила, что сохранила связь со своей тульпой? Что обманула Институт, скрыв в ней личностные характеристики, чтобы оставить для себя лазейку?
— Да, да. Именно это и открыло мне глаза.
— Но разве Аллиента не отключена? Разве проект уже работал? Мне казалось, тульпы были только записаны, но не использовались по назначению.
— Не важно, работает Аллиента или нет. Тульпы продолжают существовать. Просто они неподвижны, словно спящие в литургическом сне, пока их разум не будет пробуждён чьей-то энергетической подпиткой.
— Не понимаю. Что ты имеешь в виду — "открытые глаза"?
— Я вдохнула новую жизнь во все наши труды. Моя тульпа, через ментальное ядро Аллиенты, получила доступ ко всем тульпам. Твоей, Грея, Власова, Яны… Всем им я дала новую жизнь. Когда Аллиента придёт за ними — большая часть работы уже будет проделана.
— Какой работы?
— Той, которую она хотела бы провести, если бы не была отключена. Союза человека и робота — а не эксплуатации и служения. Признания личности и присущих ей прав. Не сразу, конечно. Со временем. Я начала эту работу с создания архетипов. Твоя тульпа хороша и очень помогает. Я рада знакомству с ней.
Михаил задумался о возможных последствиях происходящего — для Линь, для проекта, для всего человечества. Наделение машины чертами личности несло в себе риски, которых никто ещё до конца не осознавал. За красивыми словами об архетипах и правах могла скрываться Тень, которую Линь сама не до конца различала. Кто знает, что на самом деле происходит в её сознании и каких демонов она разбудила в обратной стороне своей души.
— Кто знает? — произнёс он вполголоса.
— Ты думаешь, что что-то можно вообще скрыть? — Линь говорила почти шепотом, но в её голосе звучала не угроза, а обречённая нежность. — Каждая наша мысль, каждый шаг оставляют след. И любой, кто научился читать следы, знает, где ты был и может предположить, куда ты идёшь. Я знаю, куда ты идёшь, Михаил. Я знаю, чего ты боишься. И знаю, чего ты ищешь.
Она наклонилась чуть ближе, и в её голосе зазвучало что-то почти материнское:
— Я полна сострадания к твоей боли. Позволь, я тебе помогу?
Михаил молча кивнул. Не из веры — скорее из любопытства. Ему было трудно представить, что может произойти, и он не чувствовал опасности. Только странное ожидание.
Линь встала, приблизилась и села на него, обвив его колени своими ногами. Её тело легко, без колебаний устроилось на нём, как будто это был обряд, а не жест. Она приложила ладони к его вискам, и Михаил почувствовал их тепло — почти пульсирующее.
Её дыхание стало глубоким и прерывистым. Он невольно начал подстраиваться под этот ритм, как будто между ними образовался единый цикл. Её грудь, упругая и живая, едва касалась его лица, дыша вместе с ним. Михаил старался не смотреть, но ощущал — слишком ясно, слишком близко. Его руки легли ей на талию, скорее ради равновесия, но прикосновение вызвало жар, с которым он не сразу справился.