— Вези пока в участок, да поморозь их там, — отозвался сотрудник отдела «К». — Мы здесь разберёмся и к вам. Никого к ним не пускать. Никаких адвокатов, а значит — и обвинений. Все роботы в труху, шума будет много. Ждите указаний.
Всех арестантов рассадили по разным камерам. По пути Михаил успел перекинуться парой фраз с Линь, прежде чем им снова запретили говорить. Она дала понять, что с ней всё в порядке, и намёком напомнила о месте встречи. Михаил кивнул, дав согласие. Устройства связи были деактивированы, обвинений никто не выдвигал, в разговоры не вступал.
Когда его вели по коридору, Михаил увидел, как мимо проходит Скалин — один, без охраны, без наручников. Очевидно, что его отпустили. Это ни капли не удивило Михаила. Он уже понял: перед ним не правосудие, а сложная игра, где все они — фигуры. И привычные законы здесь не работают.
Наверняка Скалин занял какую-то переговорную позицию. Его отпустили не просто так — это была демонстрация. И демонстративный выход, тоже ход, сигнал для арестованных, чтоб они поняли, кто здесь игроки, а кто заложники.
Переночевать пришлось в участке. Ужин был хорош. Современные тюрьмы стран Альянса — всё равно что курорт. Михаил хорошо отдохнул и выспался, а вот утро началось не так радужно.
Его привели в комнату для допроса, но вместо следователя его там ждали люди без опознавательных знаков. Они не выдвигали обвинений, не предлагали адвоката, не собирались вести допрос. Один из них молча указал на стул, вмонтированный в пол. Михаил сел, продолжая смотреть на них с настороженностью. Мужчины начали разворачивать аппаратуру, молча и слаженно, как по инструкции, закрепляя его руки к подлокотникам.
— Что происходит? — спросил он.
Ответа не последовало.
С каждой секундой тревога нарастала, но он продолжал цепляться за мысль, что находится в полицейском участке, в стране Альянса, а не на окраине какого-нибудь сектора отказа. Здесь ему не может ничего грозить. Это цивилизация. Это закон. Это иллюзия безопасности, за которую он держался — до последнего момента.
Он понял всё, когда увидел шприцы, капельницу и интерфейсы визуализации. Это не допрос. Это визуализация.
Паника вспыхнула внезапно, но сопротивление было бессмысленным: фиксаторы уже держали его крепко. Один из операторов ввёл иглу в руку. Михаил дёрнулся, но его даже не удостоили взглядом — настолько привычной для них была эта процедура. Раствор проникал в тело, размягчая границы между страхом и разумом. В голове становилось светло и мутно одновременно. Мысли теряли форму.
Он понимал, что полностью беззащитен. Физически. Психологически. Он был внутри системы, которая не нуждается в признании вины, в суде, в весомых основаниях. Она просто запускает протокол.
И только теперь он осознал, во что ввязался. Он ошибался. Это была не игра. Паника начала сменяться настоящим ужасом, когда он понял: эта процедура может сломать его, превратить в шизофреника или в овощ. Может, так было с каждым из тех, чьи имена он видел в переданных ему досье. Может, эти судьбы — действительно не исключения, а правило, как его и предупреждали.
Михаилу на голову надели рамку с ободом, фиксированную на затылке. Параллельно из модульного кейса извлекли нейронабор — портативный когнитограф.
На экране напротив замелькали лица: Анна, Скалин, Мэтью. Всплывали кадры переписок, фразы, ключевые события — всё, что когда-либо волновало.
Закадровый голос, отстранённый и нейтральный, читал глаголы: — «предал», «спрятал», «знал», «скрывает», «боится», «помнит».
Периодически он произносил имя: — «Михаил».
Это сочетание слов и образов вызывало у Михаила лавину ассоциаций. И каждый всплеск активности мозг транслировал в когнитограф. Его мысли отображались в виде проекционных визуализаций и ключевых фраз на прозрачном дисплее.
Всё, что он думал, воображал, не хотел думать или пытался подавить, отражалось на экране — визуально или как текстовая транскрипция внутреннего диалога и эмоциональных реакций.
Он пытался сопротивляться, влиять на сюжет своего полусна, но ничего не выходило. Голос за кадром звучал, как хлыст, рассекая сознание. В ушах у него застрял неприятный визг — возможно, существовавший только в его голове. Он не мог сосредоточиться, не мог направить поток мыслей. Всё было как в зыбком кошмаре, где страхи приобретают форму, а попытка вырваться лишь усугубляет ловушку.
В голове начала нарастать боль. Словно нейронные связи, разрываясь, искрили изнутри. Михаил чувствовал, как его разум теряет целостность, как паника снова уступает место пустоте. И в этой пустоте он больше не был собой — только набором сигналов, откликов, смысловых резонансов, собранных для чужого анализа.
Спустя час его молчаливые мучители знали всё, что вызывало в нём устойчивый ассоциативный ряд. Остальное можно было легко достроить.
— Спасибо за сотрудничество, — без эмоций произнёс один из ассистентов, потрепав Михаила по щеке, словно собаку.
Неизвестные спокойно свернули аппаратуру, отсоединили крепления, развязали Михаила и, не оборачиваясь, покинули комнату.
Михаил остался один. Он думал о Линь, о своих коллегах. Неужели всех их подвергли той же процедуре?
Он попытался подняться, но тело не слушалось. Он упал на пол, лицом вниз. Изо рта текла слюна, из носа — сопли. Он не мог вытереться, не мог даже пошевелиться. Ему оставалось только лежать, дрожать и плакать.
Никто не вошёл. Никто не помог. Тело подёргивалось в мелких судорогах. Разум и тело всё ещё пытались сопротивляться — беспорядочно, инстинктивно, без надежды.
Постепенно он начал приходить в себя. Щека ощущала холод пола, конечности затекли и дрожали. Михаил с трудом перевернулся, опёрся на край стула, подтянулся и сел, тяжело дыша. Затем он поднял взгляд на камеру в углу комнаты и, криво усмехнувшись, отдал в её сторону ироничное приветствие — короткую честь, как бы празднуя свою маленькую, но выстраданную победу.
Ему были странны собственные мысли. Он отчётливо чувствовал беспокойство за Линь, почти физическую тревогу, и одновременно — нарастающее отвращение к Анне. Почему? За что? Мысли всё ещё путались, как спутанные провода, и он не мог уловить, что именно вызвало в нём эту переориентацию, на такую странную в условиях ареста тему.
Прошло несколько минут, прежде чем утих его бессвязный внутренний диалог. Попытки окончательно взять под контроль тело увенчались успехом — и тогда до него дошла простая, почти гротескная мысль, от которой он неожиданно расхохотался.