— И что потом? — тихо спросил Михаил, едва различимо.
Сергей вновь налил по чуть-чуть, откинулся на спинку и потер виски, будто доставая из памяти тяжёлую правду.
— Я всё чаще, дальше и глубже уходил на Север. Здесь дышалось свободнее. Люди были живее. Всё было так далеко от нового мира и так близко к тому, в котором я вырос. Здесь всё диктовала объективная необходимость, а не навязанная стратегия. И я остался. Звал твою мать. Звал не раз. Но к тому моменту она уже приняла и оценила новый порядок. Тот, что мне был не по духу.
Мы не смогли договориться. Я уехал один. Она возненавидела меня за это. Не простила. Запретила общение. Ей не нужны были ни мои деньги, ни моё внимание. Система обо всём позаботилась за меня.
У меня был соблазн вернуться. Но я уже погряз здесь, в слишком многих обязательствах. А вскоре встретил Татьяну. Она здесь давно. Всегда была северной.
Так получилось. Просто жизнь. Прости.
Михаил тихо кивнул, долго глядя в лампу, будто ища в её дрожащем пламени нужные слова.
— Знаешь, я... никогда на тебя почему-то не злился. Просто не понимал. У меня не было повода долго об этом думать. Мама рано ушла из жизни. Я думаю, она тебя любила. Очень. Потому что после тебя в её жизни никто так и не остался надолго.
Он замолчал на секунду, прежде чем добавить:
— Наверное, это больно. Но мне только сейчас это пришло в голову. Я ни в коем случае тебя не виню. Я рад, что оказался здесь. Но осознать всё это — непросто.
Сергей налил ещё по одной и протянул Михаилу. Тот не стал медлить — выпил залпом.
— Ты, как мне рассказывали, Андрей, весь в меня. Бунтарь, — сказал он с гордостью, и глаза его блеснули весёлым огоньком.
— Это ты про Скалина? Не думал, что он обо мне такого мнения.
— Скалин человек наш. Северный. Здесь у нас есть хранители древнерусского боевого искусства — Любки, в среде староверов. Так вот, он у них проходил подготовку, в рамках своей службы. Так и познакомились.
— Мир тесен. Никогда бы не подумал, что такое возможно.
— Я уже Стар и весь мой жизненный опыт говорит: случайных встреч не бывает. Все мы следуем судьбе, плану. Потому не стоит судить о других строго или не брать в расчёт.
Михаил задумался, потом спросил:
— Моя, получается, мачеха... Татьяна. Вы прожили с ней здесь много лет. В моём мире семьи редко так живут. Скажи... она бы поехала с тобой назад в иной и чуждый ей мир? Или ты за ней?
— С ней — да, — откровенно ответил Сергей.
— Но почему? Ты любишь её больше, или как?
Сергей посмотрел в сторону, на пустую стену, словно там была проекция чего-то недосказанного.
— Это не в "больше" или "меньше". Просто с ней я не один в этом мире. С ней я — в реальности, в которой могу быть собой. Мы не пытались друг друга переделать. Мы приняли — и всё. Живём просто. Не разлетаемся при первом же шторме.
Он замолчал и добавил после паузы:
— Ты не думай, сын. Я не идеализирую. Просто мы живём по-другому. Не по сценарию, а по смыслу.
Михаил кивнул медленно. Слова отца проникали глубже, чем он ожидал. Где-то внутри медленно раскручивалась тяжёлая спираль. Он вспомнил Анну. Их разговоры, попытки удержать форму, даже не понимая, ради чего. Все эти ссоры не были из-за любви — они были из-за страха. Из-за невозможности быть собой. Из-за мира, в котором они выросли.
— Значит, это не совсем моя вина, — сказал он почти шёпотом. — Мы просто... не могли. Нас так вырастили. В системе, где даже чувства становятся проектами. Где счастье — KPI. Где семья — не укоренение, а просчитанный союз. Порочность не в нас. Она — в той конструкции, где любовь невозможна.
— Несчатная любовь?
— Да.
Сергей молча кивнул, наливая ещё по капле. Он помолчал, но в его лице читалось, что он хочет сказать нечто важное.
— А ты никогда не задумывался, почему раньше семьи были крепче? — наконец сказал он. — Не потому что люди были лучше. И не только из-за традиций. Просто... у них был другой взгляд на саму жизнь.