В пятнадцать часов за мной заехал черный автомобиль НКВД. Молчаливый водитель в форме доставил меня к Спасским воротам Кремля, где уже ждал Орджоникидзе.
— Настройся на серьезный разговор, Леонид, — без предисловий начал Серго, когда мы зашагали по кремлевской брусчатке. — Каганович поднял целую кампанию против твоего эксперимента. Обвиняет в правом уклоне, в возрождении капиталистических тенденций.
— Цифры на нашей стороне, Серго Орджоникидзе, — ответил я, крепче сжимая папку с докладом.
— Цифры хорошо, но не забывай, в каком государстве мы живем, — нахмурился нарком. — Идеология часто перевешивает экономику. Поэтому будь предельно осторожен в формулировках. Никаких реверансов в сторону рыночных механизмов, только социалистическое соревнование, трудовой энтузиазм и прочее.
Мы поднялись по лестнице здания Совнаркома. В приемной Сталина уже находились Молотов, Каганович и Куйбышев. Все трое держались официально, ограничившись короткими кивками в наш адрес.
Лазарь Моисеевич Каганович, невысокий энергичный человек с характерными усиками и проницательным взглядом, демонстративно изучал какие-то бумаги, изредка делая пометки красным карандашом. Молотов сидел неподвижно, уставившись в одну точку, словно погруженный в глубокие размышления. Куйбышев нервно постукивал пальцами по колену, выдавая внутреннее напряжение.
Ровно в шестнадцать часов дверь кабинета открылась, и на пороге появился Поскребышев:
— Товарищи, проходите. Товарищ Сталин ожидает.
Просторный кабинет генерального секретаря выглядел так же, как при моем последнем визите. Тот же массивный стол для заседаний, тот же рабочий стол Сталина у дальней стены, те же карты на стенах.
Только атмосфера ощущалась иной. Более напряженной, словно воздух звенел от невысказанных противоречий.
Сталин встретил нас стоя. Одетый в простой полувоенный китель без знаков различия, с неизменной трубкой в руке, он казался спокойным и сосредоточенным.
— Здравствуйте, товарищи, — поприветствовал он собравшихся с легким грузинским акцентом. — Рассаживайтесь. У нас сегодня важный разговор.
Все заняли свои места за длинным столом. Я оказался почти напротив Сталина, между Орджоникидзе и Куйбышевым. Молотов и Каганович сидели по другую сторону стола.
— Итак, товарищ Краснов, — начал Сталин, раскуривая трубку, — три месяца назад мы дали согласие на проведение вашего экономического эксперимента. Что же получилось?
— Товарищ Сталин, эксперимент показал высокую эффективность предложенной модели, — я начал четко и по делу, как любил Сталин. — На двенадцати предприятиях Урало-Сибирского региона внедрена система, сочетающая централизованное планирование с хозрасчетом и материальным стимулированием. За три месяца достигнуты следующие результаты…
Я изложил основные цифры, не вдаваясь в технические детали, но подчеркивая наиболее впечатляющие достижения.
— Особо отмечу влияние эксперимента на предприятия оборонного значения, — продолжил я, зная приоритеты Сталина. — Путиловский завод увеличил выпуск артиллерийских систем на сорок два процента без дополнительных капиталовложений. Горьковский автозавод освоил производство специальных грузовиков повышенной проходимости для нужд РККА, превысив первоначальный план на тридцать шесть процентов.
Сталин внимательно слушал, не перебивая. Его желтоватые глаза изредка останавливались на документах, которые я передавал для ознакомления, но чаще наблюдали за моим лицом, словно пытаясь прочесть нечто большее, чем произносимые слова.
— Важно подчеркнуть, — продолжал я, — что все эти результаты достигнуты без дополнительных затрат со стороны государства. Более того, предприятия смогли увеличить отчисления в бюджет на двадцать три процента по сравнению с плановыми заданиями.
Каганович, не выдержав, подал голос:
— А какой ценой достигнуты эти результаты, товарищ Краснов? Не происходит ли размывание социалистических принципов управления экономикой?
— Напротив, товарищ Каганович, — твердо возразил я. — «Промышленный НЭП» усиливает социалистические принципы, делая их более эффективными. Мы не отказываемся от государственной собственности на средства производства, не отменяем централизованное планирование. Мы лишь добавляем экономические стимулы, чтобы повысить заинтересованность рабочих и инженеров в результатах труда.
— Но ваша система материального стимулирования создает неравенство среди рабочих, — не унимался Каганович. — Одни получают премии, другие нет. Это порождает индивидуализм, мелкобуржуазные настроения.
— Товарищ Каганович, — вмешался Орджоникидзе, — у нас и так существует дифференциация в оплате труда. Квалифицированный рабочий получает больше, чем неквалифицированный. Инженер больше, чем рабочий. Это никак не противоречит социализму. Принцип «от каждого по способностям, каждому по труду» предполагает разное вознаграждение за разный труд.
Молотов, до сих пор молчавший, поправил пенсне:
— Меня беспокоит другой аспект. Система прямых договоров между предприятиями может подорвать единый народнохозяйственный план. Каждый директор начнет исходить из интересов своего завода, а не общегосударственных задач.
— Потому мы и сохраняем двухуровневую систему планирования, товарищ Молотов, — ответил я. — Обязательные плановые задания остаются незыблемыми. Никаких компромиссов, никаких отклонений. Прямые договоры возможны только для сверхплановой продукции или в рамках выполнения обязательных заданий, если это повышает эффективность.
Сталин, внимательно слушавший дискуссию, наконец прервал молчание:
— Интересный подход, товарищ Краснов. Но скажите, как ваша модель соотносится с колхозным строительством? Не подрывает ли она основы коллективизации?
Вопрос был неожиданным и острым. Сталин нащупал самое уязвимое место эксперимента. Успешность «промышленного НЭПа» действительно ставила под сомнение методы проведения коллективизации, на которых настаивал генеральный секретарь.