Второй поход Черняева на Ташкент начался 26 апреля 1865 года. 1900 солдат, сотня казаков, 12 орудий. У защитников Ташкента 63 орудия, 20 тысяч солдат и ополченцев, 10 тысяч всадников. При этом Черняев шел покорять самый большой город Азии, окруженный 24–километровой стеной. Генерал-майор Генерального штаба Дмитрий Ильич Романовский, который потом сменит Черняева на посту губернатора Туркестанской области, вспоминал: «Не одобряя предположений генерала Черняева относительно занятия Ташкента, правительство, однако, не считало удобным слишком стеснять этого главного распорядителя на месте, на личной ответственности которого была оборона края, в то время совершенно неведомого».
То есть снова в переводе на русский — официально правительство было против движения в глубь Азии, фактически же молчаливо одобряло его. Сам же Черняев объяснял, что был просто вынужден пойти в поход. Так бывает. Очень вовремя возникают удачные обстоятельства.
«Войска бухарского эмира, собранные в Самарканде уже несколько месяцев тому назад, стали стягиваться с Ура-Тюбе, а передовые из них двинулись далее в пределы Кокандского ханства. Имея в виду, что в самом Ташкенте общее настроение далеко не в пользу кокандского правительства и что жители давно уже тяготятся деспотическим правлением регента ханства Алим-кула, я не мог оставаться хладнокровным к попыткам эмира и принужден был, не дожидаясь подкрепления на линию, выступить теперь по дороге к Ташкенту»[64].
29 апреля отряд Черняева подошел к крепости Ниязбек, в 25 верстах от Ташкента. Комендант не захотел сдаться. Русские войска взяли крепость штурмом. Кокандский отряд, примерно три тысячи человек, был разбит на подступах к крепости. Саперы по приказу Черняева закрыли доступ воды из реки Чирчик к Ташкенту. 9 мая под Ташкентом русские войска разбили армию под командованием муллы Алимкула, сам он был смертельно ранен. При этом в городе верх взяли сторонники объединения Ташкента с Бухарой. На этом фоне началась осада. Сил для нее, конечно, было недостаточно, и генерал решил не затягивать подготовку.
14 июня с наступлением ночи штурмовые группы выдвинулись к городским воротам, обернув колеса орудий войлоком. В половине третьего ночи первые солдаты первой штурмовой колонны сняли с верблюдов штурмовые лестницы и на руках понесли их через окружавшие город сады. Небольшая цепь стрелков, шедшая головным дозором, подкралась к самой стене, мимо спавшего неприятельского караула. Часовой, увидев русских, бежал через лазейку в стене, завешанную крашеным войлоком. Разведчики прошли внутрь города и взяли ворота с тыла, а другая часть отряда забралась на стены по лестницам. Завладев одними воротами, русские пробились к следующим, чтобы открыть их и впустить другие штурмовые отряды. После этого русские колонны двинулись к центру города, по дороге штурмуя баррикады и отбивая атаки стрелков, засевших в зданиях. К восьми утра была занята главная крепость Ташкента, причем одну из групп солдат в боях вел за собой полковой священник отец Андрей Малов, в будущем первый настоятель Ташкентского военного Спасо-Преображенского собора.
Одновременно с этим часть русских отрядов все еще штурмовала городские стены, конница кокандцев попыталась смять русских, атаку отбили 39 казаков при четырех орудиях. Днем бои стихли, к вечеру отбитые было улицы пришлось занимать вторично, на них снова выросли баррикады. Бои шли еще следующий день, 16 июня, а 17-го утром все аксакалы и почетные жители города, явившись к генералу Черняеву, изъявили полную готовность подчиниться русскому правительству. Ташкент был покорен.
Интересно повел себя бухарский эмир. Он потребовал от Черняева немедленно освободить город, в ответ на что русский генерал — он все же был человеком предельно прямолинейным — арестовал всех бухарских подданных, торговавших в городах Туркестанской области. Эмир был вынужден отступиться.
А в Ташкенте от имени Черняева провозгласили неприкосновенность веры и обычаев местных жителей. Генерал пообещал не размещать солдат на постой в домах, не призывать местных жителей в русскую армию. Был сохранен шариатский суд, запрещались произвольные поборы, на годичный срок ташкентцы освобождались от каких-либо податей и налогов. Тут, правда, стоит добавить, что щедрость генерала вышла ему и российской казне боком: на нужды своей администрации он был вынужден занимать деньги у частных лиц. Его долг составил 300 тысяч рублей.
Взятие самого большого города Средней Азии, конечно, получило широкий отклик как в России, так и за границей. Горчаков был в ярости, требовал судить Черняева. Император на донесении о взятии Ташкента написал: «Славное дело!» А вскоре Милютин отправил телеграмму в Оренбург: «Государь Император, прочитав донесение № 2306 о взятии Ташкента, пожаловал генералу Черняеву золотую саблю с бриллиантами, начальникам повелел объявить благоволение, а нижним чинам выдать по два рубля, а не по одному, как сказано в телеграмме № 4; о награждении всех отличившихся ожидается представление»[65].
И это правда была большая русская победа. Авторитет России как в Азии, так и в мире заметно вырос. Стало ясно, что Петербург не будет всякий раз реагировать на возмущение Лондона, а будет поступать по-своему. Это на самом деле было событие, сравнимое, например, с операцией Воздушно-космических сил в Сирии в 2015–2016 годах. В Англии, понятное дело, были возмущены. 19 июня британский посол сэр Эндрю Бьюкенен потребовал у Горчакова объяснений: что это такое в Азии творится, если вы обещали Ташкента не трогать?
Горчаков мягко объяснил, что так вышло ну практически само. В городе возник вакуум власти, и русский генерал был просто вынужден предотвратить его оккупацию бухарскими войсками. А Ташкент останется независимым, потому что его не собираются включать в состав империи. А еще посол потребовал в ультимативной форме (!), чтобы царь не смел награждать генерала-ослушника. Когда Александр II узнал о требовании посла, Михаил Черняев, конечно, получил и награду, и чин, и теплые личные поздравления.
Но вот в чем Горчаков почти не лукавил, так это в том, что в Петербурге и правда не понимали до конца, что делать дальше с Ташкентом. Брать на себя новую нагрузку, финансовую и политическую, не очень хотелось. Еще меньше хотелось выглядеть глупо, уйти из Ташкента и отдать его обратно Коканду или Бухаре. Такое рациональное, казалось бы, поведение в Азии было бы воспринято как слабость русских. В сентябре 1865 года в Ташкент прибыл оренбургский генерал-губернатор Николай Андреевич Крыжановский. Его встретили представители знати, духовенства и богатого купечества, которые попросили принять Ташкент в русское подданство. Но Крыжановский сказал, что это желание пока что не может быть исполнено, город должен образовать отдельное владение под покровительством России. А жителям стоит избрать себе хана.
Собственно, это был план российского МИД. Объявить город Ташкент независимым владением. Но оставить его в вассальной зависимости от России, правда, неофициально. Иначе можно разозлить Лондон, который, в общем-то, и так уже разозлился. Военные понимали: такое можно реализовать только в одном случае — если в городе или рядом будут стоять русские войска. Горчаков же писал, что «при желаемых отношениях к нам Ташкентской независимой области поддержка ей с нашей стороны должна заключаться не в содержании военных сил внутри нее, не в материальной, так сказать, поддержке, а в нравственной, заключающейся в убеждении, что в случае какой-либо попытки на Ташкент права этого города будут защищены и что нарушение их не останется без наказания»[66].
Но в Азии европейскую дипломатию не понимали и рассматривали ситуацию просто: чьи войска стоят в городе, тому город и принадлежит. Кто сильнее, тот и главнее. Так что военный министр Милютин вполне обоснованно писал, что «пока не будет установлено в том крае какое-либо прочное положение, которое давало бы вес нашему нравственному влиянию, до тех пор мы должны, по необходимости, опираться только на силу материальную. Решившись иметь в нашей власти плавание по всему протяжению Сырдарьи, нельзя ограничивать генерал-майора Черняева устройством только складочных пунктов. Следует разрешить ему строить укрепленные посты, так как без серьезных мер защиты немыслимо и обеспеченное судоходство по Сыру…»[67].
Что же касается возмущения Лондона, то российских военных оно, скорее, радовало, чем тревожило. Тот же Милютин замечал, что «нам нет нужды просить прощения у министров Британской Короны за каждое наше свершение. Они отнюдь не торопятся совещаться с нами, когда завоевывают целые королевства, оккупируют иностранные города и острова. Мы же не просим, чтобы они оправдывались в своих действиях»[68].
Фактически Российская империя делала то, что еще в 1858 году предлагал Николай Игнатьев. Шла в Азию, забирала Ташкент и ставила военные базы. Причем когда-то предложения Игнатьева действовать в Азии, взяв Бухару в союзники, в столице отвергли, заявив, что эмир — союзник ненадежный. И, кстати сказать, были не настолько уж не правы. Когда Ташкент оказался как бы «ничейным», а фактически уже русским, эмир решил этим воспользоваться. Он вообще продвижение русских воспринял предельно болезненно, что объяснимо. Потому что он просто не мог понять, что для двух держав, схватившихся в борьбе на выживание, азиатские государства были не субъектами, а объектами политики.
Впрочем, есть косвенный признак того, что эмира подтолкнули к войне англичане. И даже приняли в ней небольшое участие. Эмир решил все же вернуть Ташкент, если не угрозами, так силой оружия. Весной 1866 года он собрал армию более 40 тысяч бойцов и выдвинулся к русским границам. Генерал Черняев, в свою очередь, решил не ждать, пока противник нанесет удар, и отправил к Бухаре отряд генерала Дмитрия Романовского — 3000 бойцов при 20 орудиях. Это была невероятная, быстрая и победная кампания. 8 мая Романовский разбил бухарские войска при Ирджаре, 24 мая взял Ходжент, 20 июля приступом взял Ура-Тюбе, 18 октября в ходе внезапного и жестокого штурма он взял крепость Джизак. В трех этих штурмах русские войска потеряли почти 500 человек, то есть шестую часть личного состава. Причем штурм Джизака был особенно яростным и жестоким. И как раз там русские получили косвенные подтверждения присутствия англичан, их военных советников, в Коканде и Бухаре.
«Между убитыми встречалось много богато вооруженных воинов, одетых в латы и шлемы с большими кожаными, изукрашенными серебром и золотом щитами. Попадались и такие, которые, судя по лицу и по тонкому белью европейского происхождения, давали повод подозревать в них предприимчивых агентов соперничествующей с нами державы. Подозрение это усиливалось еще и тем, что в Джизаке найдено было большое количество револьверов, а также ударных и нарезных ружей европейского образца. Затем были заметны некоторые европейские приемы при обороне крепости (караульная служба, вылазки, очищение эспланады, исправление обвалов); все это заставляло подозревать присутствие в Джизаке англичан»[69].
После потери Джизака бухарские войска отступили к Самарканду и начали переговоры, которые продолжались почти весь 1867 год. Бухарский эмир пытался собрать новую армию и вел переговоры с Кокандом и англичанами. Российская империя в этот период провела радикальную административную реформу. В 1867 году Туркестанскую область преобразовали в Туркестанское генерал-губернаторство. В него вошли две области: Семиреченская со столицей в городе Верный и Сырдарьинская со столицей в Ташкенте. Были образованы Туркестанский военный округ и войска на его территории — Первая стрелковая дивизия и 12 линейных туркестанских батальонов. Михаила Черняева, который после взятия Ташкента успел перессориться со всеми коллегами и начальниками, в первую очередь с Оренбургским генерал-губернатором, отозвали в столицу. Первым туркестанским генерал-губернатором был назначен генерал Константин Петрович фон Кауфман. Участник Кавказской войны, а также Крымской, точнее, той ее части, что пришлась на Кавказ. Это он осаждал Карс и вынудил сдаться турецкий гарнизон, которым командовал английский офицер Уильям Уильямс.
Потом Кауфман был губернатором Северо-Западного края и командующим войсками Виленского военного округа. Константин Петрович фон Кауфман станет великим реформатором Средней Азии, он покорит Хиву и Коканд. Под его руководством начнется преобразование Туркестана. И это он сделает Среднюю Азию плацдармом для политического и военного давления на Британскую империю.
Игра в блиц в Туркестане[70]
Нельзя сказать, что в Лондоне и в Калькутте русские успехи в Азии не вызывали тревогу. Вызывали, да еще какую. Но отвечать Петербургу резко и жестко Британская империя была не готова. Принято считать, что причиной тому послужили два события: афганская катастрофа и восстание сипаев. После двух таких провалов англичане перешли к политике «умелого бездействия». То есть старались удержать то, что уже удалось забрать, не раздражая русских. В конце концов, Центральная Азия далеко от Индии. И от Лондона тем более.
Но можно совершенно уверенно сказать, что была и третья причина, по которой подобная политика возобладала у англичан, — Крымская война, в которой британцы потеряли тысячи солдат и офицеров, истратили миллионы фунтов, но не добились ни одной поставленной цели. Кроме того, англичане впервые столкнулись лицом к лицу с русской армией, и результат для них оказался неутешительным. Три года прошли совершенно не так, как планировалось: Россию толком потеснить не удалось, русская армия оказалась готовой к столкновению с англичанами, и будь фронтовая разведка у русских получше, неизвестно, чем бы кончилось дело в Крыму. В Лондоне понимали, что им в целом еще повезло, что в войне принимали участие не только англичане, но и Франция с Турцией. Так что после Крыма им казалось, что лучше уж не раздражать этих русских. В 1875 году, описывая период русского броска в Азию, военный историк Михаил Терентьев замечал:
«Что может привлекать Англию в Кашгар, Бухару и Хиву? Конечно, не торговля, которая едва насчитывает здесь 10 миллионов потребителей, тогда как Англия имеет в Индии, Персии, Авганистане, Белуджистане и Кашмире до 250 миллионов клиентов!
Стремление к политическому преобладанию, забота об охранении своей дорогой колонии — вот истинные причины всех возгласов Англии о притеснении нами ее торговли, о наших завоевательных целях, об опасности, какой подвергается Ост-Индия от нашего соседства и проч. Желание успокоить недоверчивость Англии и не подавать повода к ее протестам заставило нас смотреть сквозь пальцы на множество более или менее крупных нарушений международного права со стороны Хивы, Бухары, Кульджи и Кашгара. Англия не спустила бы и половины этих правонарушений!
Если бы Англия могла отодвинуть нас назад, она бы давно это сделала, если бы она была в силах остановить нас на теперешних наших позициях — она не медлила бы ни минуты. Ничего этого она сделать не в силах и потому ограничивается протестами и журнальными возгласами, чтобы, по крайней мере, задержать наше движение и подольше сохранить безопасное между нами расстояние. Цель эта вполне ею достигается»[71].
Важно, что в течение нескольких десятилетий до русского броска в Азию множество политиков и политологов в Лондоне и Калькутте делали карьеру на русофобии, обещая, что чуть ли не завтра дикие казаки окажутся на берегах Инда. Но их все не было и не было. И даже во время Сипайского мятежа сипаев (а именно «мятежом», и никак иначе — не «восстанием» точно — называли в Англии эти события почти до середины 20 века) русские власти не попытались ситуацией воспользоваться и восставших не поддержали. Ни морально, ни материально. То есть русские оружия, например, индийцам не отправляли. И выходило, что русофобская истерика 1820–1840-х годов была ложной тревогой. Все устали от криков «русские идут!», и когда русские и правда пошли, это показалось чем-то вполне обычным. Упомянутый ранее сэр Генри Роулинсон, один из участников той фазы Большой Игры, писал, что «тем, кто помнит русофобию 1838–1839 годов, безразличие британской публики к событиям, происходящим сейчас в Центральной Азии, может показаться одним из самых странных эпизодов современной истории»[72]. Однако многим политикам умеренного направления казалось, что наступление России все равно остановить невозможно, а Хива, Бухара и Коканд в любом случае обречены стать частью Российской империи или оказаться под русским протекторатом.
Была и такая точка зрения, что попытка Британии остановить русских приведет к обратному результату — русские займут Азию еще быстрее. Часть членов парламента и даже министров полагали, что лучше иметь под боком русских, пусть даже русские войска, чем государства с малопонятной политикой и далекой от европейских норм моралью. Как Насрулла бухарский казнил Стоддарта и Конолли, помнили многие. Если русские наведут порядок в Центральной Азии, то регион от этого только выиграет, а местные рынки, может быть, даже станут доступнее для британских товаров.
Роулинсон, конечно, эту позицию не разделял, и в июле 1865 года он замечал, что положение границ двух империй в Азии весьма и весьма изменилось: «Во-первых, захватив Синд и Пенджаб, мы сильно продвинули нашу собственную границу. Британская Индия расширила свое политическое влияние на север до Кашмира. В то же самое время русские укрепили свои позиции на Кавказе, после сокрушения имама Шамиля высвободили большие силы для развертывания в других местах и уже начали продвигаться в Туркестан»[73]. Русские власти построили железную дорогу от Санкт-Петербурга до Нижнего Новгорода, оттуда огромная пароходная флотилия возила грузы до Астрахани и дальше по Каспию. Случись война, все 300 кораблей могли бы использоваться для переброски войск и военных грузов. А на Каспии у русских военная группировка. И на Аральском море пароходы, вооруженные пушками. И вот поди тут поверь в миролюбие русских, которые обещали не захватывать Ташкент, а сделали наоборот. При этом тот факт, что британские политики в отношении России вели себя так же — обещали одно, а делали другое, причем долгие столетия, — самих англичан как-то и не смущал.
[64] Цит. по: Глущенко Е.А. Россия в Средней Азии. Завоевания и преобразования. — М.: Центрполиграф, 2010.
[65] Цит. по: Глущенко Е.А. Россия в Средней Азии. Завоевания и преобразования. — М.: Центрполиграф, 2010.
[66] Цит. по: Глущенко Е.А. Россия в Средней Азии. Завоевания и преобразования. — М.: Центрполиграф, 2010.
[67] Там же.
[68] Там же.
[69] Цит. по: Глущенко Е.А. Россия в Средней Азии. Завоевания и преобразования. — М.: Центрполиграф, 2010.
[70] Из строгих правил блица: «при невозможности хода — поражение»; «перемещение фигур — только одной рукой»; «тронул фигуру — ходи».
[71] Терентьев М.А. Россия и Англия в Средней Азии. — СПб.: Тип. П. Меркурьева, 1875.
[72] Терентьев М.А. Россия и Англия в Средней Азии. — СПб.: Тип. П. Меркурьева, 1875.
[73] Хопкирк П. Большая Игра против России. Азиатский синдром. — М.: РИПОЛ классик, 2004.