Все их деньги: читать начало книги онлайн

Декабрь в этом году выдался мёрзлым. Вместо дороги – вываренная грязная каша, под которой спрессованный лёд и мусор; машин, как ни странно, мало, хотя предновогодняя трасса Санкт-Петербург – Москва в это время всегда бывала запружена дельцами, перевозчиками и простым народом. Бульд вцепился в баранку и, периодически матерясь под мой тихий храп, высматривал теряющуюся бугристую колею. Дворники работали на износ, сметая с лобового стекла массы грязи и снега. Сидящий рядом Президент с внимательным видом просматривал бухгалтерские листы, изредка делал пометки и удовлетворённо качал головой – по сверке выходило, что, доставив последнюю партию свечек на адрес, мы на троих заработаем сорок пять тысяч рублей и успеем вернуться домой до наступления Нового года. Это было важно, потому что Лиличка была на сносях. Мы все c трепетом ожидали этого, такого долгожданного для них с Президентом, ребёнка. Пока всё вполне соответствовало плану, мы укладывались в сроки. Теперь Егору только осталось подсчитать расходы на бензин за последние двое суток.

Бульд сбрасывает газ и слегка снижает скорость, чтобы вписаться в поворот, на перекрёстке раскачивается на ветру неработающий светофор. Радио монотонно дребезжит про грузино-абхазский конфликт, с Сухуми наконец-то восстановлено железнодорожное сообщение. Новость прерывается сильными помехами.

– Поищи передачу, Егор, не слышно ни черта.

Президент покрутил ручку приёмника, настраивая радиоволну, голос диктора теперь слышится более отчётливо: «Отвечая на вопрос о возможных переговорах между военными министрами Грузии и России в Москве, Эдуард Шеварднадзе отметил, что пока их проведение находится под вопросом…»

– В своём репертуаре, – прокомментировал Бульд.

– Ты чего-то другого ждал? – эхом откликнулся Президент.

Возле Калинина, недавно переименованного в Тверь, радио перестало подавать признаки жизни, и Бульд раздражённо ударил по магнитоле. Дальше всё произошло одновременно: радио заработало, последовал ответный удар, и наша полноприводная «Нива», подскочив, резко ушла в правый занос, неминуемо несясь в отбойник.

Я проснулся, не понимая, почему так тихо, почему я лежу весь в свечках на потолке, помер, что ль? Бульд выполз через открытое окно и оторопело похлопав себя по всему телу, шумно выдохнул:

– Ребят, вы как?

– В норме, а давно мы так загораем? – спросил я.

– Я выронил бумаги. Вытащите меня, – сказал Президент, сжимая коробку свечек.

– Твою ж мать, – сказал я. «Нива» лежала пузом вверх, правое колесо лениво крутилось. – Как это вышло?

– Как-как, эффектно и молниеносно. Наверное, я не заметил яму.

– Нравятся мне твои еврейские сомнения, Бульд, если можешь, они говорят о твоей скромности.

– Попробовал бы сам за руль сесть, – огрызнулся тот. – В такую-то погоду.

– Ладно, парни, что делать будем?

На дороге стали останавливаться машины, привлечённые зрелищем; на обочине уже показались головы в пушистых меховых шапках.

– Эй, сюда! – замахал руками Бульд.

– Нет! Надо бы сначала товар собрать! – С этими словами Президент кинулся подбирать свечи, разбросанные в радиусе пятнадцати метров. Он засовывал их в карманы, отряхивая от снега, каждую свою находку при этом он сопровождал радостным возгласом. Прошло не менее двух часов, прежде чем последняя сохранившая товарный вид свечка была упакована обратно в коробку.

– Жаль, мы всё-таки Буха отправили в Израиль, – пробормотал я. – Его сильные руки сейчас бы пригодились коробки грузить.

– Что сделано, то сделано, – ответил Президент.

«Нива» оказалась крепкой: бампер выдержал, слегка подсложило водительскую дверь, и лонж немного повело, но повреждения были минимальные. Машину перевернули и, вручив двум помощникам-автолюбителям по свечке, мы медленно покатили в Тверь.

Я больше не спал, а пристально следил за дорогой, Президент сжимал в руках влажные листы с цифрами и подсчитывал приблизительный ущерб от аварии. Спасённую партию свечек удалось сдать в Твери, выручив немного денег, мы повеселели и стали искать место для ночёвки. Гостиница была бедненькая, но чистенькая, и мы с Бульдом, уставшие, сразу разошлись по номерам. Один Президент спустился в холл и позвонил домой. Трубку взяли на четвёртом гудке.

– Папа, – обрадовался он. – У нас тут небольшое ЧП, но не волнуйся, всё уже хорошо.

– Папа? Поздравляю, теперь ты – папа.

Глава двадцать седьмая [2002. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: вопросы доверия и не только]

Есть две принципиально разные схемы мошенничества, по-особенному бьющие по самолюбию мало-мальски обеспеченного человека. Первая, это профессиональное кидалово: ложные фирмы, поддельные платёжки… Снимаешь офис – красиво, богато, секретарский сервис, длинноногие блондинки, человек в роговых очках и правильной тройке – классическая история, мы о ней говорить не будем. Интересен второй вариант – когда тебя кидают либо твои, либо те, кто стал твоими. Это важный момент, ведь как только у коммерсанта начинают водиться деньги, тут же остро встаёт вопрос доверия к друзьям или к «так называемым друзьям».

Кидок происходит двумя путями: бывает, когда «друг» взял, сознательно кинул и сбежал. Путь второй: у «друга-партнёра» скапливается общак. Например, он что-то строит. Все скинулись, дали ему деньги, а ему удалось договориться со строителем, заплатить подрядчику не сто процентов сразу, а, допустим, двадцать, так образовались относительно свободные деньги, потому что он платит под отчёт. «Друг» вкладывает бабло налево, думает «прокручу и верну». Вернуть потом, как правило, не получается. Количество денег зависит от самого бизнеса или от его объёма: бывает – двести тысяч рублей, а бывает и миллион долларов. Это самый болезненный вариант. С нами он и произошёл.

Вместе с Бульдом и Старым мы стали заниматься бизнесом с кодовым называнием «Крымский сад»: выращивали черешню, нектарины, сливы, голубику и малину… всё это уходило в московские сетевые магазины типа «Глобуса», «Азбуки», «Континента» и т. д. В качестве компаньона позвали нашего друга Олежку Вьюжного. Бизнес сложно называть крупным, ведь продукции не хватало даже близко для того, чтобы насытить Москву, не говоря уж о регионах.

Досье Олега Вьюжного: сорок один год, родился в Ленинграде, сейчас сосед Классика на Лазурке, учился в школе на улице Маршала Казакова вместе со Старым. Отношения более чем приятельские: я у его жены чуть ли роды не принимал и всегда, когда был в Крыму, останавливался у них в доме.

Бизнес пошёл, и даже какие-то деньги (по нашим меркам, небольшие) начал приносить. Пару лет назад при проверке я случайно обнаружил, что кое-какие цифры не сходятся. Сел, подсчитал – нехватка на миллион вшивых рублей. Пошёл к Олежке, он говорит: «Так они на мне же висят, не волнуйся». Хорошо, я не волнуюсь, я так – уточнил. Через год сумма увеличилась вчетверо.

Тут мы взяли Олежку за грудки, он оправдывается: «Ну да, я взял, мне надо было, я собирался вернуть». Грязная, подлая скотина, мне уже всё было понятно, но Бульд – человек, верящий в лучшее, дал ему три месяца на выплату доли. Не вернул ни рубля. Мы его и выгнали. Анекдот есть на эту тему хороший:

«Один другому говорит:

– Слышь, мужик, ты мне должен несколько миллионов. Когда отдавать будешь?

Тот плачется, денег нет, сумма большая, ссуду просит. Кредитор предлагает договориться: давай не десять лямов, а восемь, но чтоб завтра всё было.

– Давай, – говорит.

Наступает завтра, а денег нет, мужик оправдывается, что сумма крупная. Первый ему опять сумму долга скосил, дал неделю. Опять нет, так и дальше по накатанной: шесть, пять, четыре миллиона.

– Как же так, – спрашивает. – Охренел, что ли, мужик? Долг будешь отдавать?

– Так я ж потихонечку отдаю!»

После того, как мы Олежку выгнали, обнаружилось ещё много чего: оказалось, он отгружал налево наш товар, обналичивал, тратил деньги по корпоративной карточке, такая лажа по мелочи, противно. Налицо сознательное обкрадывание Компании и своих друзей. В таких ситуациях всегда платишь вдвойне: деньгами и друзьями.

Глава двадцать восьмая [2015. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: запись, которую совершенно точно не надо включать в сборник]

В середине десятых мы решили провести знаковую вечеринку, которая удачно совпала с двадцатилетием выхода Михеича из тюрьмы. Тщательно воссоздали эстетику 1980-х: массивные барельефы с Ильичом, мороженщики в белых костюмах, гигантский олимпийский медведь, плакаты «СВЯЗЬ СССР», «Служу Советскому Союзу», даже поставили в центре зала потрёпанный «Запорожец». В кафе-столовой «Алые паруса», которую за один день привёз сюда Старый, сновали туда-сюда официантки, одетые будто со швейной фабрики «Большевичка». В общем, стандартный унылый позднесоветский застой.

Компания подобралась разношёрстная, но по тому, как они смотрели на меня, как жали мне руку, я понял, что мы уже приобрели некоторую известность и в Москве.

– Поздравляю тебя, старый жидодорожник, добился-таки своего, – добродушно поприветствовал Президента генеральный директор Центрального банка.

Я старался убедить себя, что это моя реальность, в фальшивых (и не очень) улыбках, в том, что все вокруг пританцовывают, в дорогих костюмах, шутках, смехе. Я – часть всего этого.

Ко мне подошёл Старый, с энтузиазмом потирая руки:

– Как тебе?

– Лютый треш и галимая антисоветчина!

Старый замолчал. Я хлопнул его по плечу:

– Шучу. Очень нравится!

Наши дети столпились в центре зала и верещали. Это была минута их славы – московские таблоиды суетливо окружили их плотным кольцом.

Полина фоткается на фоне плаката с её отцом, выставляет на камеру то одно плечо, то другое:

– Как вам быть дочерью богатого человека?

– Я ни о чем не жалею.

Некоторые гости обернулись на неё с улыбкой, а она послала им воздушный поцелуй. От корреспондентов сыпались вопросы:

– Каково, когда тебя называют золотой молодёжью? Дочь Президента ведёт довольно откровенный телеграм-канал, почему вы так не делаете?

– У меня другие приоритеты, – отвечает Полина.

– Что опять про канал? Снова слили мои фотки? – недовольно спрашивает Саша, и охранник в паре метров от неё угрожающе покачивается.

Сашка – настоящий ветеран гламура, хапнула липкого внимания ещё пару лет назад.

– Почему вы всё ещё не замужем, Александра? По словам сына экс-сенатора Чечни, многие богатые наследники мечтают быть женихами такой эффектной девушки, как вы.

– Меня папа не отпускает, – то ли шутит, то ли правду говорит, непонятно.

За «нашим столом» сидит подавленный Классик, перебирает тонкими пальцами по столу. Рядом с ним глазами стреляет его «племянник», тот самый, у которого сестра погибла в нашем торговом центре. Зачем вводить в компанию приблуда? Своих-то не счесть, а они ещё и с чужими носятся. Тем более, чужие пацанята никогда не станут своими. Будут умнее, талантливее своих, сильнее, а своими не станут.

– Ну, как ты? – подошел я к Классику и хлопнул его по плечу. – Выглядишь не очень.

– На самом деле я уже в терминальной стадии.

«Племянник» опасливо глянул на меня и быстро скрылся из виду. Понятливый.

– Я тоже. А у тебя что?

– Теперь я одинокий гормон.

– Неужели Рудольфовна ушла от тебя?

– Эх, да причём тут она?! От жены избавиться сложно, практически невозможно, – махнул он рукой. – Девушка любимая меня бросила, кажется, я перестал быть конкурентоспособным. Покрылся плесенью и пустил побеги, понял, что жизнь устаканилась и значительных перемен больше не будет. Понял и внезапно погрустнел. Хотя у меня три положительных черты: я не курю, я не пью, я не педераст… и всё равно, никому больше не нужен. Никому на хрен не нужен.

Он был неправ, но неправоту свою доказывал так искренне, что у меня к нему всколыхнулась давно забытая дружеская симпатия.

– Глупости, Антон Павлович, мы ещё ого-го! Смотри, тут тёлочки, как из сказки.

Классик поднял голову, осмотрелся и внезапно оживился:

– Ой, гляди, видишь, там девушка? Выше талии она голая, – а… нет, нет, – он сник, – показалось.

Рядом с нами фоткали друг друга Сашка с Полиной, к дочери Президента пристал мой знакомый банкир:

– Твой отец – настоящая легенда, построить такую корпорацию с нуля.

– Да, невероятно.

– Вот я слышал, что Сорос передал управление своей бизнес-империей сыну, а вы чем занимаетесь, молодёжь?

– Была бы я сыном Сороса, я бы тоже была молодец, – ответила она с ноткой агрессии.

Я угадал в ней оппозицию к своему отцу и решил спасти её хотя бы от банкира.

– Спасибо, Дмитрий, – поблагодарила она меня.

– Не нравится это давление?

– Безжалостное какое-то.

Я решил поделиться с ней россыпью мудрости:

– Сашка, твоё происхождение поможет приоткрыть двери, но не войти внутрь.

– Не хочу я никуда входить. Почему вы решили со мной поговорить?

Я растерялся, сказал, что мне хотелось бы хоть иногда их понимать.

– Это уж точно, нам вас тоже хочется понять. У вас так мозги устроены, что… Меня никогда не воспринимают всерьёз. Дочь президента, дочь президента… Всё время ловишь на себе такие взгляды, будто вся извазюкалась в дерьме.

Где-то я даже её понимал. Хотел бы я увидеть их мир, втянуться в него, освоить новые правила, субстантивировать, но они на совершенно другом уровне. Я всё ещё не решил, они лучше или хуже нас.

Она посмотрела за моё плечо и окликнула Классика:

– Как вы себя чувствуете?

– Все нормально, спасибо, – ответил он.

– Антон Павлович, – начала Сашка и задумалась… – Антон Павлович, – повторила она… – знаете, что… На самом деле вы же хотите сказать: «Здесь просто невыносимо, я знаю, где лучше, но не могу туда пойти».

Он внимательно посмотрел на неё: её глаза в ответ ярко вспыхнули.

– Именно это я и хотел сказать.

– Мне кажется, мы с вами родственные души, – она подмигнула.

Ещё несколько лет назад её лесть прозвучала бы фальшиво, но теперь она повзрослела достаточно, чтобы это выглядело искренним женским признанием. За стол уселись Президент с Бульдом и Михеичем, оборвав их уже было протянувшуюся ниточку взаимопонимания:

– Никто не видел моего сына? – спросил Михеич.

– Я тут, пап, – подбежал к нему Артём и смущённо добавил. – В туалете был.

– Сейчас папка даст тебе самый важный в жизни совет, – громогласно заявил Михеич. – Можно один раз помыть писю и тогда каждый раз не надо мыть руки. Сэкономишь кучу времени!

Он рассмеялся под аккомпанемент остальных и застучал ручищами по столу, Артём неуверенно заулыбался.

– А можно я тост скажу? – громко сказала Сашка.

Все вокруг замолчали и удивлённо посмотрели на Сашу, которая ещё ни разу на моей памяти не говорила публично. Она встала, не очень изящно опираясь на спинку стула. Напитками заведовала барменша. Я отмахнулся от шампанского и попросил стакан чистого виски.

– Я плохо говорю, но в такой день очень уж хочется. Я горжусь своим отцом, горжусь очень сильно, и все это знают, наверное, но вы не знаете, как много значат его друзья и партнёры для меня. Я вас всех знаю с детства, почти всех – очень хорошо, и каждый запомнился мне чем-то. Вот, например Лев Юрьевич, – она показала рукой на Старого, и он одобрительно ей улыбнулся. – Хотите – верьте, хотите – нет, но я до сих пор помню, как он усаживал на плечи трехлетнюю меня, и мы носились по лужайкам там ещё, в Питере, на старой даче в Разливе. Михеич, вот, он мне друг настоящий, воспоминания о нём касаются уже более зрелого возраста, но как вы меня выручили, когда я… ну, понимаете…

Михеич добродушно подмигнул и поднял стакан. Я заметил, что чем ближе к пятидесятилетнему юбилею, тем чаще он стал примерять на себя роль добросердечного патриарха, оставившего позади криминальное прошлое. Его выдавали лишь шуточки, с которыми он, по-видимому, ничего не мог поделать. Новый образ ему шёл, но при малейшем напряжении он терял его и становился таким же, каким был в 90-е: хитрым, жёстким и безнравственным.

Саша тем временем добралась и до Бульда:

– А вот с Аркадием произошла вообще смешная история. Это был один из его дней рождения, и я выпила, Аркадий тоже уже был, ну, очень… весёлый. Он подошёл ко мне, схватил за руки и сказал: «Саш, я давно тебе хотел сказать. Ты такая…» А потом его кто-то отвлёк, он мои руки бросил, и я до сих пор не знаю, что там имелось в виду дальше. Иногда, когда у меня хорошее настроение, я думаю, что он, может, хотел сказать: «Ты такая красивая» или «Ты такая классная». Когда плохое, я думаю, что продолжение, скорее всего, не очень лестное. А может, он вообще имел в виду что-то нейтральное типа: «Ты такая быстрая, метнись, может, за коньячком».

– Ты права, я этот эпизод совершенно не помню, но в любом случае это было что-то восторженное, уж будь уверена!

– Спасибо, я надеялась на это. А наш Классик ярко запомнился мне где-то в две тысячи шестом году. Мы с Катей и Толей только пробовали себя в качестве взрослых, сидели у вас за кухонным столом, курили мамины «Давидофф» и болтали, нам было лет по шестнадцать. А потом увидели коньяк, коллекционный какой-то, Толька рассказал, как ужасно вы гордитесь этим коньяком. Мы открыли бутылку, сделали по маленькому глотку и обплевались, вкуса у нас, понятное дело, было мало. Тут нет бы нам аккуратненько закрыть пробку и поставить всё на место, но мы зачем-то стали выливать коньяк в раковину.

На этом моменте в глазах Классика появилась беспомощная пустота.

– Когда полбутылки вылили, я вдруг спохватилась и решила, что ситуацию ещё можно исправить, если добавить в оставшуюся жидкость крепкого чая с яблочным соком, чтобы цвет, хоть чуток, сравнялся. Мы провернули это дело быстро и спрятали бутылку подальше. Пару недель тряслись, конечно, но время шло, ничего не происходило. И вот наступил Новый год! Все приехали, уселись за стол, Антон Павлович скрывается из виду, а потом возвращается, держа в руках эту самую бутылку. Толька охает, пока вы с гордостью демонстрируете её и рассказываете, что ей пятьдесят лет, её вам подарил какой-то депутат, которому тоже пятьдесят лет. Мы в это время сидим, не шелохнувшись, за детским столом и переглядываемся. Лица у нас вытянулись, а Толя всё порывался выбежать в ночь, чтобы никогда не возвращаться. В этот момент бутылка делает «чпоньк», вы наливаете первую порцию и отдаёте её Михеичу. Он отпивает и, надо отдать ему должное, ничего не говорит. Вы наливаете себе, делаете глоток и пристально смотрите прямо мне в глаза. Я поднимаю руки со сложенными ладонями вверх и трясу ими. Тогда вы стойко проглотили всё содержимое и быстро убрали бутылку со стола.

– Так ты герой молодёжи, оказывается! – Бульд хлопнул Классика по плечу, тот грустно усмехнулся.

– Саша, я этой истории не знал, – сказал Президент.

– Никто не знал, – весело ответила она. – Сейчас уже можно признаться. Спасибо вам, Антон Павлович!

– Пожалуйста, Саша. Но, к твоему сведению, это была значительная потеря…

– Извините, пожалуйста. В общем, я заканчиваю свой детский и наивный тост. Давайте выпьем за всех вас, вы все для меня как крёстные отцы!

Когда все чокались, она так выразительно глянула на Классика, что я подумал: «Видимо, его она крёстным отцом не считает».

Глава двадцать девятая [1991. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: запись про настоящий авторитет]

Летом мы снимали в Разливе на одном участке три дачи. Надо было проехать Ильича, указывающего на станцию, пару поворотов направо, и вот мы у наших тридцати соток.

Городских жителей привлекали сорок километров плавной береговой линии Финского залива: популярное место для купания – мелкий берег, песочек, камыш, утопающий в тёплой пресной воде, кое-где разбросаны по паре кабинок для переодевания. Старые ленинградские дачи тогда ещё выглядели добротно, но уже не казались верхом элитного домостроя. Это были крепкие большевистские бревенчатые домики, покрытые зелёной краской: один был точно скворечник – в нём жил Президент с Лилей и их двухлетней Сашкой, дом побольше занимали Классик с Рудольфовной, а в третьем жили мы.

Сложные девяностые заканчивались для нас в субботу, когда мы шумной толпой выезжали за город. Жарили мясо, играли в карты за круглым столом на веранде, но в основном пили. В то время в магазинах приличное бухло было ещё не найти, всё кругом палёное, но нам и тут повезло: Президент только-только начал возить спирт «Рояль» и на дачу затаривался с лихвой.

Вот и в тот раз, когда на выходные к нам в гости приехали Бульд с Мо и Бух с детьми, Президент вынес из своего погреба шесть бутылочек спирта, и мы сильно назюзюкались ещё до полуночи.

Утром просыпаюсь и, пошатываясь, захожу к Президенту на кухню. Лиличка обернулась на скрип, прижалась спиной к плите и, ласково схватив меня за шкирку, запихнула в рот полную ложку манной каши. Она была невероятная женщина.

– Где все? – жуя, спросил я.

Она весело мотнула головой в сторону заднего крыльца, где хранились лопаты и лейки. Маленькая Сашка отложила ложку, которой всё время лупила по своему стульчику, и грозно проводила меня взглядом, пока я не скрылся из виду. Вижу там, чтобы не разбудить остальных жён и детей, уже собралась вся честная компания, у Бульда от утреннего холода зуб на зуб не попадает. На часах около восьми тридцати. Тут Президент решительно встаёт и говорит:

– Парни, а поехали за пивом!

– Страшно, – говорит Классик, поёживаясь. – Жёны увидят – хуже будет.

– Чего это мы каких-то баб боимся? – прогремел Бух.

– Согласен, – поддержал я.

– Если спросят, скажем, что покупаем пива, да ещё и водку в придачу, – смело сказал Бульд.

– Ладно, – согласился Классик. – Только давайте всё равно потише.

Мы похватали бидончики, стоящие на улице, и тихо-тихо, один за другим, идём к «Волге» Бульда, припаркованной у забора. Когда до скрипучей калитки оставалось чуть менее десяти шагов, ставни над нами вдруг с грохотом распахнулись, из окна наполовину высунулась разъярённая Рудольфовна и гаркнула:

– Куда??

Я оцепенел, потому что все мысли вдруг разом вылетели из моей головы. Остальные тоже молчали, и только Бух высоко поднял руку с раскачивающимся бидончиком и храбро ответил:

– За козьим молочком.

Глава тридцатая. 2024. Старый

После разговора с мамой я понял, что был с Полей слишком резок.

– Она ещё маленькая, – говорила мама.

– Угу, – отвечал я.

– Она росла без матери, – говорила мама.

– Тут нет моей вины!

– Какая разница, чья вина. На тебя много свалилось, сынок, но ты, всё же, нашу Полюшку должен был поддержать. Ладно, Карина, у неё своя семья, она постарше, у неё маленький Сашенька, а вот Поля всегда была папиной дочкой.

– Угу, – отвечал я.

– Думаешь, легко ей пришлось после твоей резковатой женитьбы? Ты так скоро всё решил, что даже мы не успели тебя образумить…

– Мама!

– Что было, то было, нечего прошлое ворошить. Теперь настало время поразмышлять, какого ты хочешь будущего для всех нас.

Я в замешательстве принялся рассматривать капельки масла в своей уже пустой тарелке, за раздумьями съел всю жареную картошку и не получил должного удовольствия, обидно, когда так происходит. Надо купить Поле машину, – решил я. Представил свою дочь за рулём купе или крохотного кабриолетика и покачал головой. Лучше бы что-то побольше, поагрессивнее, внедорожник, выглядящий как спорткар, не менее чем с двумя турбинами, с восьмиступенчатым автоматом… ответ нарисовался сам собой. Я даже вспотел – за штучку придётся отдать лямов сорок, не меньше.

Горькая правда состояла в том, что я не понимал, насколько искренен перед собою: хочу ли я на самом деле дарить ей машину или чувствую себя должным подарить. В конце концов, это я наградил её такой фигурой, я виноват, что она весит больше восьмидесяти пяти килограммов.

Я стал вспоминать, как мои родители справлялись с моим сложным подростковым возрастом.

Я родился в Ленинграде ровно пятьдесят девять лет назад, в советской еврейской семье, жившей на Таврической улице в квартире номер двадцать шесть, где денег не было ни у кого. Наша коммуналка была довольно тёмная из-за небольшого количества окон и плотно захламленного бельём, велосипедами, сундуками и без того узкого коридора. Мама работала учительницей, преподавала английский и немецкий языки. Эти вечно занятые работники системы образования с их подготовками, педсоветами и тетрадками… Пока мама сеяла разумное, доброе, вечное, меня забирала из детского сада соседка, кормила и приглядывала за мной, малолетним оболтусом, как могла. Часам к пяти домой возвращалась и Белла Мейровна. По дороге домой мама почти всегда заходила в магазин «Овощи» и приносила оттуда много авосек с «вкусностями». Я встречал её у входа, – слышал, как ездит лифт туда-сюда, как она гремит ключами, – целовал в замерзшие красные щеки, по-взрослому помогал снять верхнюю одежду и вместе с авоськами бежал через всю квартиру на кухню.

Кухня была просторная и полная самых разнообразных запахов, наслоившихся в результате постоянного приготовления еды разными жильцами: утром часто пахнет подгоревшим молоком, в обед – солянкой или котлетами, иногда я чуял примешавшийся к этому запах жареной прогорклой капусты, отравляющий общий гастрономический букет.

Кое-где на стене темнели следы протечек и ржавчины от батареи, но я не обращал на это внимания. Просто привык и не замечал недостатков. На конфорке часто кипел один и тот же бульон, отодвинешь крышку, и тебя обдаст грибным духом. Здесь было уютно и как-то очень живо: пока мама готовила что-то на несколько дней вперед, на кухню то и дело заходили соседи: ни один из её посетителей не умолкал ни на секунду, всё время кто-то говорил, кричал, ругался, пел, а я… я сидел за столом, болтал ногами, периодически цепляя их за ножки деревянной табуретки, и рассказывал о том, как мы ходили смотреть паровоз под стеклянным куполом, на котором сам Владимир Ильич Ленин ездил в Финляндию. В такие моменты передо мной часто оказывалась большая тарелка бутербродов с сыром и маслом, нарезанным большими квадратными пластинами.

До сих пор помню то всепоглощающее чувство гордости, которое наполняло меня, уже второклассника, при мысли о том, что мне повезло родиться в такой огромной и справедливой стране под названием СССР. В школьной библиотеке (а я, прилежный еврейский мальчик, был её частым посетителем) я нашёл много плакатов, сложенных аккуратными стопками. Больше всего мне нравился «Американский образ жизни», на нём были изображены пять фрагментов из преступной американской действительности: угон шикарного лимузина, мужчина со злым лицом, стреляющий в голову мирному человеку, банда взломщиков, вскрывающих сейф, злостные грабители и, наконец, могила, на которой выбиты имена бесследно исчезнувших. По центру висели золотые часы на цепочке и внизу – грозная подпись: «Каждые 21 секунду в США происходит серьёзное преступление». Плакат был качественный, и преступники изображены очень красноречиво – прямые плащи с широкими полами, галстуки, широкополые шляпы и длинные американские револьверы. Я рассматривал этот плакат подолгу каждый день и радовался, что теперь по одной лишь одежде могу узнать человека со злостными намерениями. К счастью, в Ленинграде я не видел никого из этих или даже отдаленно напоминающих персонажей. И это означало лишь одно, наша страна руками правосудия полностью избавилась от преступности. А вот Америка сделать этого не могла и теперь задыхается от насилия. Я боялся Америку и презирал её. Особенно меня пугала надпись «бесследно исчезнувшие», я не понимал, куда они исчезли и следов даже не оставили. У нас во дворе никогда такого не случалось, чтобы был человек, а потом вдруг пропал. И никто не знает, где он.

Иногда я засекал ровно двадцать одну секунду и представлял, что сейчас на другом конце света кто-то врывается в типичную американскую квартиру, приставляет револьвер ко лбу обычного американца и приказывает принести все деньги и драгоценности. Тут американец, конечно, повинуется, потому что с преступниками не спорят. А потом всё равно получает пулю в лоб, ведь американцы никогда не говорят правды. Тут я совместил два преступления и затем задумался, стоит ли мне отсчитывать двадцать одну секунду или уже нужно сорок две, потому что непонятно, учитывает ли статистика такие вещи, как двойные убийства или ограбление плюс убийство. Как быть в таком случае? Никто до сих пор мне так и не ответил на этот вопрос.

Лет с девяти я начал вставать рано в любой день недели, будь то выходные или праздничные дни. Мне нравилось, что в эти часы я предоставлен самому себе, и, пока весь остальной мир спал, я уже бодрствовал и занимался делами. Дел было предостаточно, я спокойно кипятил себе чай, брал сушку или кренделёк из вазочки и, удобно устроившись в мягком кресле с ногами, на которое мне в обычное время нельзя было даже садиться попой, читал папину газету. Тишину прерывало только мерное тиканье часов, и мне до сих пор кажется, что в те минуты я действительно был самым счастливым человеком на свете.

Иногда, когда газета не находилась, я подходил к маленькой библиотеке и скользил взглядом по корешкам книг. Обычно я представлял себя археологом, мне очень нравился образ Шлимана, и хотелось когда-нибудь раскопать свою Трою. Но больше всего меня будоражил сборник научно-фантастических повестей и рассказов, он был потрёпанный и очень жёлтый, а на обложке отчетливо проступали отпечатки чернильных пальцев. Около двух месяцев я вынашивал идею прочесть его, но, когда решился, – наваждение пропало: текст был скучный, непонятный.

В четырнадцать лет худенький мальчик с тонкими ручками, воспитанный твёрдой советской идеологией, всего за одну зиму превратился в крепкого упитанного подростка, который бегал по улице в компании дворовых ребят, голодной стаей тащивших всё, что плохо лежало. «Если всё делать, как положено, то нас похвалят и наградят, но за это мало платят», – с умным видом говорил мой друг Вадька.

Вот, наверное, тут я впервые понял, что я не хочу быть ни лётчиком, ни парашютистом, ни стахановцем. Это стало ясно вдруг как день в тот момент, когда я увидел Вадьку в американских линялых джинсах и сначала посмеялся, а потом пропал.

Именно в это лето я первый раз пустился в коммерческую авантюру. Недалеко от Вадькиного дома находился ликёро-водочный завод «Самтрест», его коронной специализацией были настойки. Он, конечно, выпускал и водку, довольно неплохую по тем временам, бренди, вина и коньяк, но лучшими были приторно-сладкие настойки разных вкусов: абрикосовая, брусничная, голубичная, черёмуховая, рябина на коньяке, яблочная – тягучая и жёлтая как жидкое золото, алтайская… Мы попробовали всё. Мне, признаться, больше нравился чистый газированный вкус «Кока-Колы», которую я попил лишь однажды, но ребятам об этом не говорил и только поддакивал.

Территория «Самтреста» была огорожена, в центре стояла вытянутая индустриальная громада, напоминающая плитку шоколада, – сам завод. В залитых тёплым светом окошках сутками кипела работа, завод трудился на полную мощность, и к нему было не пробраться. Единственной ниточкой, соединяющей завод с остальным миром, были железнодорожные пути, по которым ходили вагоны, нагруженные коньячным спиртом. Так и созрел план. Недалеко, за деревянным забором уже третий год строили новый гастроном, будто сошедший со страниц советской газеты. Спрятавшись за фанерами, мой приятель уже месяц караулил движение этих поездов и составил расписание, по которому мы потом и ориентировались.

Орудие преступления, а для нас ещё и орудие обогащения, было гениально и просто: трёхлитровая банка в сетке, к сетке прикреплена скрученная проволока. Нужно было просто залезть на движущийся состав и опустить банку в цистерну, потом передать её подельникам, караулящим на велосипедах. И так банка за банкой. За пятнадцать минут можно было украсть довольно много спирта, а потом неплохо продать его на «жёрдочке».

Однако счастье не может длиться вечно: в разгар очередного дела, когда мы стройной велосипедной группой двигались за поездом, а Мишка, крепко сидя на корточках и покачиваясь в такт ритмичным движениям вагона, наполнял банку, на состав запрыгнул молодой милиционер. Мишка среагировал оперативно: сноровисто выкинул банку и спрыгнул, зигзагами рванув прятаться в знакомые дворы. У милиционера острое крысиное лицо. Милиционер проводил Мишку злым взглядом и, неожиданно заметив его сообщников, резко устремился в нашу сторону.

На моём велике были закреплены аж пять банок. Я попытался быстро развернуться, но получилось неловко (подобные маневры удавались мне только во сне), и я упал прямо вместе с великом, банки разбились в унисон моему крику. Естественно, тогда поймали только меня одного и, красного от стыда, привели домой. Как назло, был солнечный весенний день, все соседи высыпали на улицу и были свидетелями моего позора.

Дверь открыл папа и, увидев меня зажатым меж двух сотрудников правопорядка, только и сказал:

– Дверью ошиблись.

Мама тогда ужасно расстроилась, это происшествие могло грозить ей увольнением из школы и, что самое страшное, потерей репутации, папа вздохнул и крайне неохотно достал кожаный ремень. Отец по специальности был театровед. Высокий плотный интеллигент с тонкими усиками он все вопросы предпочитал решать философской беседой на кухне, от которой у меня постоянно слипались глаза. Однако с каждым годом отцу приходилось пользоваться всё более агрессивными методами воспитания, что глубоко претило его миролюбивым взглядам на жизнь. Бил он очень плоско, хлёстко, но совсем не больно, поэтому я, всё же, предпочитал физическое наказание ментальной промывке мозгов. К сожалению, в этот раз отец совместил оба метода, после порки он усадил меня на кухне перед собой. Я заметил, как на его широком лбу появилась и тут же пропала глубокая морщина. Он выглядел растерянным и каким-то несуразным в своих тёмных, местами помятых брюках, точно сделанных из бумаги, и я вдруг почувствовал над ним превосходство. Папа набрал в лёгкие побольше воздуха и начал:

– Лёва, мы так не поступаем. Мы долго учимся, а потом работаем и живём на честно заработанные деньги.

Иногда, после приступа острого страха, на меня накатывала агрессивная дерзость, мне начинало казаться, что я в своей правоте более смел, чем родители, запертые в ограничениях и порядке. Это был как раз тот случай, поэтому я сразу его перебил:

– Ага, на честно заработанные сто двадцать восемь рублей, ты хотел сказать? Это не деньги!

– Что же ты такое говоришь… не деньги ему. Ты хоть знаешь, как тяжело они достаются? Мама сутками пропадает на работе, да и я не отстаю. Мы живём ничуть не хуже, чем другие.

– Не хочу как другие, хочу жить лучше, – упрямился я. – Хочу мопед, пап, хочу поехать в Москву, цветной телевизор, джинсы, хочу белую нейлоновую куртку, в конце концов, – с каждым новым иностранным словом папа всё больше хмурился, а мне приходилось прилагать всё больше усилий, чтобы голос не дрожал. – Я хочу вырваться, не хочу считать деньги и жить от зарплаты до зарплаты.

– Откуда у тебя такие хулиганские амбиции, сынок? Да и зачем тебе деньги? Советские люди – идейные люди. Вот возьми своего дядю, он всю жизнь строит БАМ, он невероятно горд своим вкладом в большое общее дело.

– Великий и наивный советский человек. А я, значит, другой и горд этим.

Его молчание сподвигло меня на философствование. Я говорил, что по логике, дети не должны быть гораздо умнее родителей или сильно отличаться от них. Говорил, что мы с ними всё время находились в одной среде, и, по идее, я должен был вырасти таким же, как они, или хотя бы с похожими жизненными установками. Говорил о том, что мне странно и обидно, что всё произошло по-другому, но как случилось, так случилось. Я уже говорил, что до тридцати лет не был особо умён.

– Это всё?

Я подумал, не нашёл, что можно добавить, и утвердительно кивнул.

– Из всего этого я понял только то, что ты считаешь себя гораздо умнее нас.

– Да нет, пап, дело даже не в том…

– Послушай меня, сын, – перебил он.

Всякий раз, когда он употреблял это слово, мне начинало казаться, что в этот момент он настолько разочарован, что отделяет меня от моего имени и превращает в нечто обезличенное.

– Какова твоя цель? Где ты хочешь работать? Кем ты хочешь стать? Ты думал об этом?

– Прости меня за глупый вопрос, но тебе-то, какая разница? Что бы я сейчас ни сказал, ты меня ни за что не поймёшь.

– Это неправда.

– Правда.

– Ладно, что тебя интересует?

– Деньги.

– А что тебе деньги? – удивился отец.

Тогда я не знал, с кем говорю. Какие-то сбивчивые мысли приходили в голову, но я особо не думал о том, что живу в моноидеологической стране. Не понимал, что здесь есть система, а это значило, что деньги, несмотря на некоторые преимущества, какие они давали, не стоили дорого. Любой секретарь обкома имел привилегий больше, чем обеспеченный человек, хотя и не имел денег.

– Я хочу пролезть на самый верх.

– А-а-а-а, так ты во власть захотел, – понял меня по-своему отец. – Так тебе с нашей еврейской фамилией наверху делать нечего, да и не пропустит никто. Но, честно тебе скажу, сынок, есть двери, которые нельзя открывать.

– Я найду способ, обещаю.

– Найдет он способ… У тебя всего один способ! Прилежно учиться и трудиться, не покладая рук, всю жизнь.

– Я не хочу учиться. Я хочу работать.

– Но красть спирт – это не работа.

Мы, кажется, пошли на второй круг, и я только и смог, что покачать головой.

– Не торопись, детства ведь не вернёшь… А теперь лучше иди в музыкальную школу. Беги, беги, сынок, – папа взглянул на настенные дедовские часы. – Опоздаешь на занятие!

Четыре раза в неделю мне следовало посещать музыкалку по классу скрипки, правда, в последнее время я умудрялся прогуливать больше половины занятий. Родители пока об этом не догадывались: я приходил домой в положенное время, а ещё раз в неделю становился в центр гостиной и скрипел якобы свои собственные этюды, перевирая какие-то заученные прошлогодние вещи, неумело соединённые между собой. Глаза мамы при этом увлажнялись, а папа стоически терпел импровизированные концерты, изредка поглядывая на всё те же дедовские часы.

Я ушёл на занятие, а на самом деле как обычно бесцельно болтался по центру города, раздумывая о том, смогу ли я стать богатым или, ещё лучше, смогу ли стать великим советским политиком?.. В этих мыслях я обычно доходил до метро Чернышевская, шуршал в кармане и покупал пирожок с повидлом. Съедал я его прямо у ларьков – их в то время стояло там штук пятнадцать. Я откусывал от пирожка хрустящий кончик и, чувствуя, как повидло горячей лавой стекает в горло, закрывал от удовольствия глаза.

Благодаря этим прогулкам в моей памяти навсегда остались звуки и запахи ленинградских улиц.

Через две недели отец подарил мне рубашку. Я тихонько плакал, утираясь белым синтетическим рукавом, плакал из-за всего на свете, но больше всего из-за навалившегося ощущения непохожести на остальных членов своей семьи.

Сейчас, конечно, я лучше понимаю своего отца. Он вёл жизнь, которая ему не нравилась, был ребёнком холодной войны, казался счастливым, однако я уверен, что в глубине души считал себя неудачником. Отчасти поэтому он всеми силами старался привить мне любовь к честному монотонному труду только потому, что на самом деле в Советском Союзе не было другого способа стать успешным. Но когда мне было всего четырнадцать, он казался мне надменным и ограниченным человеком системы.

Хорошо, что система изменилась. Теперь в ней появились криптоэнтузиасты, лудоманы, амбассадоры крипты, холдеры альтов, и нужно было во всём этом разбираться. Я задумался, насколько можно доверять Рами Зайцману в этих вопросах? Он был координатором финансового рынка моего банка, потом уволился, занялся инвестициями, и за шесть лет у нас сложились весьма доверительные отношения. В самом начале знакомства Рами сказал, что «люди, которые кому-то доверяют информацию о своих деньгах, на самом деле передают этому человеку буквально всё о себе и своей жизни». Боюсь, так и есть: если ты рассказываешь о том, сколько у тебя денег, где ты их хранишь и какие у тебя на них планы – волей-неволей делишься самыми сокровенными подробностями. Поэтому теперь, несмотря на то, что мы видимся не более двух раз в год, Рами знает обо мне практически всё.

За последнее время Зайцман прославился и как только себя не обзывал – гуру, криптоэнтузиаст, лайфченджер; он вёл успешный блог или чат, или канал, однако, главное, в крипте разбирался: за год заработал пару валютных лямов без серьёзного первоначального капитала. Но как можно вверять несколько миллионов долларов в чьи-то руки, даже хорошо знакомые?! Всё-таки крипта – дело тонкое…

Глава тридцать первая [1982. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: как можно иметь деньги и девушек, а потом потерять всё и разом]

Из института мы вышли после семи вечера. В студёном декабре в Ленинграде смеркается уже в три дня, поэтому по вечерам было темно, как глубокой ночью. Я поднял воротник тёмной короткой дублёнки с оторочкой, втянул в плечи крепкую шею и поплотнее обернул вокруг неё шерстяной шарф:

– Предлагаю пойти в «Сайгон».

Старый растёр ладони и надел перчатки:

– Можно. Я бы не отказался от солянки с лимоном.

– Давайте на такси? Пешком умрём от холода, – сказал Бульд. – Я-таки выиграл два рубля.

Тачку поймали сразу и уже через пятнадцать минут мы входили в знаменитый «Сайгон», расположенный в здании гостиницы «Москва» на углу Невского и Владимирского проспектов. Стоял невообразимый шум: из закрытых дверей рвалась музыка, и уже на входе образовалась галдящая толпа. Мы дали рубль и вошли без очереди, но дальше нам пришлось протискиваться к барной стойке через возбуждённо толкающуюся молодёжь. Я добрался первым и обратился к молоденькой продавщице:

– Стелла здесь?

Та обернулась с очаровательной улыбкой, увидела всего лишь симпатичного кучерявого студента и неприветливо рявкнула:

– Работаю, не видишь?

Я недобро нахмурился, готовясь ответить, но Бульд со Старым уже подхватили меня под руки. Через узкий проход мы прошли вглубь заведения в другой зал, освещённый тусклыми электрическими лампочками, и сели на широкий подоконник. К нам неслышно подошла официантка:

– Я буду фирменную солянку и маленький двойной, – без колебаний заказал Старый.

– Мне бефстроганов и большой двойной, – сказал Бульд.

– Мне салат «Ленинградский», – в свою очередь пробормотал я.

– Хлеба ещё! – добавил Старый.

Официантка кивнула:

– Сейчас принесу приборы, – тут она посмотрела на Старого и неуверенно спросила. – Вам тоже?

В «Сайгоне» была особая атмосфера свободы и раскованности. За серыми круглыми стойками в основном сидела разношёрстная молодежь: брюки-клёш, джинсы, водолазки, некоторые девчонки в костюмчиках из новомодного кримплена. Изредка здесь можно было заметить и солидных, презентабельных людей в дублёнках и меховых шапках, такие обычно брали за стойкой фирменный кофе (лучший в Ленинграде, не считая, конечно, кофе из гостиницы «Европа») и, не задерживаясь, уходили по своим делам.

Мы сидели и переговаривались, скоро принесли заказ. Бульд и Старый с аппетитом принялись за еду, я же вяло ковырял салат, так как видно был расстроен отсутствием Стеллы.

– Послушайте, – с набитым ртом сказал Старый. – Поехали в «Советскую», может? Там сегодня день рождения у Эллы, девчонки из педагогического.

Бульд не ответил, потому что не слушал, а внимательно высматривал кого-то в толпе:

– Смотрите, там не Лёня Жирханский? Вон, в синем затрёпанном пиджаке? Вроде в преф играет?

Старый прищурился:

– Вроде он.

Вскоре все трое уже сидели за столом с Лёней Жирханским, приятелем Бульда из ЛИСИ[16]. Лёня играл в карты со своим знакомым, а рядом с ним со скучающим видом сидела его девчонка, кареглазая брюнетка с короткой стрижкой и подвитой чёлкой.

– Оля, – скучным голосом представилась она.

«Лёня играет в преф плохо, а иногда – очень плохо», – так говорил Бульд, поэтому немедленно сели расписывать пулю. Старый всё же уехал на день рождения в «Советскую», а приятель Лёни спешно ретировался по делам.

Через полчаса Жирханский проигрывал Бульду тридцать рублей, а мне сто двадцать. Оля говорила:

– Лё-ё-ё-ёнь, ну пойдём, и так все деньги уже проиграл.

Мне было непонятно, то ли она всегда такая занудная, то ли ситуация не располагала к безудержному веселью с её стороны. Лёня, впрочем, отвечал ей соответственно:

– Оль, отвали, а?

– Но ты же обещал! Обещал нас с Мо сводить в ресторан!

Я вклинился в разговор:

– Кто это, Мо?

– Подружка моя, сейчас придёт. Мы должны были все вместе в ресторан идти!

– Он теперь не может вас сводить в ресторан, у него денег нет. А мы можем!

На этой фразе в «Сайгон» действительно вошла Мо. «Грузинка», – определил Бульд. «Красивая», – подумал я. Мне говорили, что я казался всем настоящей необузданной стихией и умел нравиться женщинам любого возраста. Я, естественно, свой сексуальный магнетизм в упор не видел, отчего, судя по женской реакции, намагничивался ещё больше. Поэтому, когда я незаметно подмигнул Оле, она, вместо того чтобы оскорбиться, неожиданно подмигнула в ответ. Я очень удивился, приободрился и вальяжно откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. Это увидел Лёня.

– Ты чего мою девку клеишь? – завёлся он.

– Э-э-э, куда собрался? Играй, давай, – ухватил его за рукав Бульд.

– И не подумаю! – сказал тот, резко вскочил и стал трясущимися руками собирать проигранные деньги, засовывать их в карманы. – Здесь нечестно играют!

– Куда?!

– Да он просто платить не хочет.

– Сговор! – разорался Лёня. – Грязные приёмчики!

– Хватит стрелки переводить!

Лёня подумал и с размаху ударил Бульда в живот. Тот от боли и неожиданности согнулся пополам, отступил и упал, опрокинув спиной столик. Я схватился за голову руками, заорал и с разбегу прыгнул на обидчика.

В тот вечер Лёня потерял и деньги, и обеих девушек.

Глава тридцать вторая [2013. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: запись про пожар, не включать в сборник]

В то время, когда это произошло, мы все были в разных местах: Классик ехал с просмотра земельных участков в области, Бульд как раз приземлился в Шереметьево, Михеич отлёживался дома после болезни, Старый рассуждал о развитии сектора интернет-торговли в центральном офисе. За последние двадцать минут мы успели созвониться между собой по пять-шесть раз.

– Всё случилось где-то в 16–20, – сообщил нам генеральный директор Компании Вячеслав Маникеев. – МЧС уже установило, что возгорание появилось на втором этаже, и за каких-то семь-десять минут огонь переместился на третий, а это этаж с кинотеатром, фуд-кортом и детской комнатой…

– Причины уже ясны? – перебил Президент.

– Первая версия техдиректора «Радуги» – повреждение силового кабеля, вроде вентиляция была старой, из-за этого огонь сразу распространился по этажам… В голове не укладывалось, я же сто раз им говорил…

– Ясно. То есть не поджог.

– Точно не поджог.

– Что сейчас там?

– Паника. Площадь ТЦ где-то тысяча семьсот квадратов, на месте работает МЧС, вывели восемьсот тридцать человек, больше ничего не знаю, нет информации… Мои подчинённые – тупые овцы, бегают, ничего сказать не могут.

– Ясно. Держи в курсе.

Вячеслав выскочил из кабинета, а мы все сидели за круглым столом и не произносили ни слова. Пожар в торговом центре, принадлежащем Компании, случился впервые. Мы никогда с подобным не сталкивались, но все чувствовали, что разбирательство будет долгое и неприятное. Президент по громкой связи вызывал юридический отдел для срочного обсуждения деталей.

«Через три часа открытое горение было ликвидировано, пострадавшими числятся пятнадцать человек, трое из них госпитализированы, повреждения торгового центра значительные» – короткий доклад директора внушил в нас некоторую надежду.

– Так, ладно, это не так плохо. Что насчёт погибших?

– Только один. Одна, – поправился Вячеслав. – Девочка, четыре года.

Президент прикрыл глаза.

– Нашей вины здесь нет, – поспешил заверить нас Вячеслав. – Предприятия торговли обязательно должны быть оборудованы автоматическими установками пожаротушения, они у нас есть, причём современные. Сработали сразу же, все три одновременно, последние проверки ТЦ проходил меньше месяца назад, никаких неполадок обнаружено не было. Все сработали оперативно, действовали по инструкции, сотрудники кинозала довольно быстро эвакуировали зрителей, там всего пара человек с незначительными ожогами дыхательных путей.

По лицу всех проскользнуло нескрываемое облегчение, только Классик выглядел взволнованным:

– Как это произошло? С девочкой.

– Вроде её оставили одну в детской зоне, родителей не было на месте происшествия, они, кстати, до сих пор и не объявились. Странная ситуация, в любом случае, в том месте не был предусмотрен воспитатель, а, значит, формально мы не нёсем никакой ответственности…

– Кошмар, – сказал Старый.

– Нам остаётся ждать. Техдиректор уже предоставил все видеозаписи из комнаты охраны, пока сделали, что могли. Сейчас следственный комитет и МЧС разрабатывают версию короткого замыкания, поджог уже исключили. Сотрудники центра распущены по домам… Рано о чём-то говорить, будет разбирательство, но, на первый взгляд, мы проявили себя в данной ситуации вполне достойно.

Президент обратился к старшему юристу:

– Кого могут привлечь к ответственности?

– Смотря, к каким выводам придёт следственный комитет. Есть такие статьи как «Нарушение требований пожарной безопасности», «Оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности», «Причинение смерти по неосторожности». Но, вообще, в таких случаях под ударом почти всегда оказываются директор ТЦ, техдиректор, руководитель обслуживающей техкомпании, управляющий, охранник. Если были какие-то нарушения при эвакуации, то могут привлечь местное руководство МЧС… на этом всё. На всякий случай прямо сейчас нужно поднять всю техническую документацию по объекту.

– Ребят, понятно, но у нас точно не улучшатся отношения с властью. – Я знал, что Президент имеет в виду свою любимую Ирину Сергеевну, – пойдут разборки на уровне правительства города, что явно не добавит нам теплоты в отношениях с мэром.

На следующий день Классик проснулся в пять утра с чувством щемящей пустоты внутри, отправился на пробежку, чтобы как-то привести мысли в порядок, а затем сразу в центральный офис для встречи с Ангелиной Кругловой, нашим пресс-секретарём. Она руководила отделом по связям с общественностью вот уже двенадцать лет. Вытаскивала нас из любых кризисных ситуаций, благодаря выведенному на профессиональный уровень искусству дипломатии. Президент уже был в офисе, свежий и одетый с иголочки, мы пожали руки. История с пожаром успела получить широкий резонанс, её крутили по всем теликам и, понятное дело, СМИ хотели получить официальный комментарий Компании.

Опознали тело девочки, Анна Голикова, ей было четыре года. Обычная семья: мама, папа, старший брат Никита. Родители отправили её в «Радугу» с четырнадцатилетним Никитой, а сами остались дома, отмечали годовщину свадьбы. Мальчик отвлёкся на игровые автоматы на том же этаже. Ангелина рассказала нам, что родители находятся в шоковом состоянии, с ними работают психологи от Компании, а Никита не хочет возвращаться домой. Он до сих пор в полицейском участке в Балашихе.

– Внизу уже собрались представители СМИ, но мы можем передать слово любому официальному представителю, – сказала Ангелина, обращаясь к Президенту. – Тем более, что МЧС и охранное предприятие уже высказались, это чистая формальность.

– Нет. Я хочу сам сделать соответствующее заявление. Я готов.

Он ушёл, а Классик спустился вниз, сел в машину и отправился в Балашиху, дорога показалась ему вечностью. Он ни на минуту не переставал думать о случившемся с этой семьёй: «Они справляли годовщину свадьбы», «Они думали, что отправляют детей в безопасное место», «С ними ничего не должно было случиться». Классика ужасала мысль, что у Голиковых уже ничего и никогда не будет как прежде, что бы он ни сделал. Через час он позвонил Ангелине и, когда она взяла трубку, сказал: «Я хочу поговорить с родителями девочки и Никитой, я уже скоро буду в Балашихе». «Антон Палыч, пожалуйста, не теряйте головы. Очень деликатная ситуация, Вы можете наговорить лишнего». Классик понимал её, потому что сам долго работал в рамках корпоративной культуры, где нужно сначала думать, а потом говорить и только в таком порядке. Так вырабатывается навык этически правильной речи. Естественно, что и пресс-служба, и юристы хотели минимизировать все действия, способные усугубить наше правовое положение, но Классик не мог поступить иначе. «Я буду осторожен», – пообещал он.

Родители погибшей девочки отказались с ним разговаривать. Ни на что не надеясь, Классик подъехал к небольшому зданию полицейского участка, где до сих пор находился Никита. Он вошёл в маленькую комнату и сел напротив худого подростка. Мальчик в свитере с красными кругами кинул обречённый взгляд на Классика, и его сердце ухнуло вниз.

– А вы кто такой? – спросил мальчик и тут же поправился. – Здравствуйте.

– Меня зовут Антон. Я вице-президент, то есть один из тех людей, которые построили торговый центр «Радуга».

– Я понимаю, что значит вице-президент.

Классик кивнул:

– Я хотел бы сказать тебе, что мне невосполнимо горько, ведь ты понёс такую утрату. Мне сложно вообразить, как ты себя чувствуешь сейчас. Я готов сделать всё, что угодно, чтобы помочь тебе и твоим маме с папой пережить то, что случилось.

Слёзы оставляют дорожки на щеках мальчика в свитере с красными кругами, задержавшись на подбородке, они падают вниз и расползаются на джинсах тёмными пятнами. Он неловко растирает мокрую ткань.

– Я знаю, что ты не был дома уже целые сутки и…

– Они доверили мне её. Понимаете? Никогда особенно не доверяли, а тут доверили. А я… я всё разрушил. Я не могу вернуться домой.

– Ты не виноват, Никита.

– Виноват только я. Она залезла в этот бассейн с поролоновыми кубиками и шариками, мне было скучно на неё смотреть, и я пошёл в игровую зону, там двое пацанов очень круто играли в аэрохоккей. А потом я услышал крики и вдруг понял, что вокруг стало темно. Пошёл очень чёрный и густой дым. Я так и стоял, озираясь, очень долго стоял, а потом побежал к Ане, но было уже поздно. Она осталась в этом бассейне одна, шарики всё ещё выглядели круглыми, но уже пузырились от температуры. И я знал, что стоит мне войти, они облепят меня с ног до головы.

– Ты ничего не мог поделать.

– Я испугался, понимаете? Что не дойду до неё, просто не дойду. Утону в этом горящем пластике. Поэтому я просто стоял и смотрел, как огонь жрёт её.

Он зажмурился, он понимал, что всю жизнь будет видеть в кошмарах эту сцену – сестру, сгоревшую заживо на его глазах.

– Виноват я. Я построил торговый центр, который загорелся.

В этот момент Классику было плевать, что подумает Ангелина, остальные компаньоны и даже Президент. Он знал, что признание своей вины сродни признанию в личной халатности и полном принятии ответственности за случившееся. И если его слова записываются, то лично на него повесят все разрушения и выплаты пострадавшим, но Классик хотел это сказать и когда сказал, то сразу расслабился и почувствовал, как контактная линза по мокрой дорожке съезжает по щеке.

– Что мне делать теперь? Я хочу убежать из дома. Мне это будет сниться. Я боюсь спать.

– Никита, сколько тебе лет?

– Исполнилось четырнадцать.

– Ты должен вернуться домой и поговорить с мамой и папой. Они и так потеряли свою дочь, они просто не переживут потерю обоих своих детей. А я помогу тебе, обещаю.

– Мне уже ничем не помочь.

– Неправда. То, что случилось – чудовищно. Но завтра может быть еще хуже. Изменить это только в твоих руках. Мы с тобой справимся с этим вдвоём, я дам тебе свой номер телефона, и ты сможешь мне звонить в любое время. Я куплю вашей семье новую квартиру, чтобы вы смогли немного поменять жизнь к лучшему. Может, вы захотите уехать из города? А когда тебе исполнится восемнадцать, если ты ещё будешь этого хотеть, я возьму тебя к себе на работу в Москву.

– Пообещайте мне, что всё так и будет.

И Классик обещал.

После трагедии в Балашихе Компания два раза в квартал стала тестировать пожарные сигнализации в своих торговых центрах и четыре раза в год проверять работоспособность автоматических систем тушения. В каждой детской комнате теперь работали по три сотрудника. Это стоило нам дополнительных расходов на триста тысяч долларов в год.

Глава тридцать третья. 2024. Бульд

Я слышал, что Макс с Ланой пришли в районе пяти часов. Хлопнула дверь, послышалась возня, я хотел встать, но не смог и провалился в сон. Разбудил меня телефонный звонок в районе десяти утра.

– Аркадий Георгиевич, здравствуйте! Извините, что так рано, но у нас ЧП!

Я потянулся к стакану воды на столике, но его там не оказалось, ведь я так и заснул в кинозале.

– Что такое?

– Приехал Роспотребнадзор, внеплановая проверка во всех ресторанах сетки. В смысле, совсем внеплановая, они даже не уведомили нас за двадцать четыре часа.

– Директор на месте?

– Я позвонила, уже едет.

– Уволю на хрен вас всех! Можно отвечать на тот вопрос, что я задаю? Меня не интересует, чего ты сделала. Что я спросил, Оль?

– Простите, Аркадий Георгиевич. На месте директора не было.

– Наконец-то. Дальше что, рассказывай.

– Приехали очень недружелюбные, вообще не разговаривают ни с кем, сейчас осматривают кухню и холодильники, берут на анализ пробы воды, запрашивают договора с поставщиками.

– Всё, я понял. Перезвоню.

Таких проверок не было ни разу за все десять лет моего инвестирования в ресторанный бизнес. Я вышел из кинозала и позвонил Александру.

– Соедини меня с заместителем главы Роспотребнадзора.

Через полминуты до меня донёсся мелодичный голос:

– Слушаю?

– Анна Михайловна? Добрый день, Травицкий беспокоит, Аркадий Георгиевич.

– Добрый день, – от меня не укрылось, что обычно приветливый голос зазвучал твёрже. – Чем могу быть полезна?

– Анна Михайловна, такое дело, проверяют меня ваши… незапланированно, пришли вот в мой «Фонтан»…

– В курсе. С утра пришло распоряжение такое.

– От кого пришло?

– Аркадий Георгиевич, Роспотребнадзор имеет право направить выездную внеплановую проверку по любой потребительской жалобе.

– Это всё понятно, но у нас с вами сложились, как мне кажется, доверительные отношения, мы можем рассмотреть любую жалобу и принять соответствующие меры без привлечения государственных органов. Столько лет уже так делаем.

– К сожалению, в этот раз не получилось.

– Анна Михайловна, дорогая, что произошло?

Трубка подозрительно замолчала, но потом чиновница, очевидно, решившись, зашептала:

– Уж не знаю, что у вас там произошло с Саврасовой, но сегодня утром с самого верха пришло распоряжение строжайшим образом проверить все ваши объекты, включая и сеть японских ресторанов, с указанием к закрытию!

Это было как обухом по голове.

– Можете сказать, откуда ветер дует?

– Я ничего не могу сделать, Аркадий Георгиевич, извините меня. Всего доброго.

Следующий звонок был Президенту. Он выслушал и коротко сказал:

– Сейчас узнаю.

Я выпил три чашки двойного эспрессо и выкурил, наверное, всю пачку. Сердце застучало то ли от кофеина, то ли от никотина, в голове роились разорванные мысли: кому это надо? Связано ли это с Димкиной смертью, который был совладельцем японской сетки? Распоряжение пришло от самой Саврасовой? Последний раз мы встречались на презентации, всё было хорошо… С чего бы этой хернёй заинтересовались на самом верху?!

В этот момент в проёме появляется Максим в чёрной футболке с изображением Курта Кобейна и текстом Smells like teen[17].

– Пап?

– Макс, не сейчас, занят!

Он продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу.

– Мне кажется, у нас проблемы, – он стал краснеть пятнами.

– Проблемы, это уж точно… Стоп. О чём ты?

– Я… мы вчера…

Паззл стал неотвратимо складываться: я ещё не знал о чём он, но неприятное предчувствие уже подступило.

– Говори.

– В общем, мы приехали в тот клуб, он оказался в здании бывшего завода, всё шло просто отлично! Нас пропустил фейсер, проводил в ложу. А там всего два стола, за одним Матвей с компанией, а другой пустой, для нас.

– Так.

– Он сначала настороженно косился на нас, а я подошёл, протянул руку, познакомились, назвал свою фамилию. Он обрадовался, сказал, что слышал о тебе много, и мы даже столы объединили. Там было человек семь его друзей.

– К делу давай.

Красные пятна на его лице стали ещё больше.

– Принесли текилу, стали пить, болтали про жизнь, я жаловался на Лондон, он поддерживал. Оказывается, тоже там учился, ну как учился, проводил дни в наркотическом трипе по местным барам. Думаю, ха, вот ты хорош! Мы даже общих знакомых нашли… а потом мне его подружка на ухо шепнула, что он гомик.

– Матвей – гомосексуалист?!

– Так та девчонка сказала. Мне как сразу в голову долбануло, бам, я вспомнил старый анекдот и решил его рассказать.

Я нахмурился:

– Что за анекдот?

– Да старый анекдот… «Киевская Русь, Владимир Ясно Солнышко приехал из дальней страны свататься к девушке из соседнего селения. Подходит к ней и говорит: Ну, как, девица, живешь? – Хорошо, батюшка, живу. – Отец, мать живы? – Да, батюшка, все живы. – Нравлюсь ли я тебе, девица? – Нравитесь, батюшка. Только можно вам вопрос задать? – Задавай, коли не боишься. – Я вот давно думаю: почему вас называют «Ясно Солнышко»? – Понимаешь, девица, вот тут все пьют, гуляют, потом они разойдутся, а ты останешься и будешь сосать. Ясно, солнышко?»

Я закрыл глаза.

– Дальше что было?

– А дальше я ничего не понял. У Матвея глаза наливаются кровью, он выпивает стопку буквально залпом и говорит мне с такой злобой, что я аж испугался: «Я сосать не буду, ясно?» И уходит. Пап, ну это же просто анекдот… Я ничего такого не имел в виду. На мой взгляд, Матвей этот просто торчит и марафонит на чём-то…

– Если мы это уладим, потом я буду даже смеяться над этим.

Глава тридцать четвертая [1987. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: запись о том, что где родился, там и сами знаете что]

– А вы никогда не хотели уехать из страны?

Этот вопрос Бульда никого не удивил: как и в любом подобном историческом моменте, в воздухе летало ощущение перемен. Наша тесная компания этим июльским вечером сидела на веранде родительской дачи: Президент, Михеич, Старый, Бух с невестой Алёной, я и Бульд. Мы только стали зарабатывать, но как всё повернётся дальше – этого никто не знал. Михеич зевнул:

– Я не уеду, у меня тут всё схвачено. Сейчас самый сок пойдёт.

– Да и я бы не хотел, – сразу же загудел Бух, но невеста не поддержала его. Она устремила на всех сияющие глаза и начала свой монолог:

– Я очень люблю эту страну, но сейчас, когда всё разваливается, наконец, вскрывается правда. Это очень тяжело для меня. Неделю назад у меня было просто полное опустошение. Где мы живём? Что это за страна, которая построена вся на лжи, ну абсолютно? Конечно, всё это я и раньше знала, но сейчас, особенно. Вы разве не чувствуете? Мы с Бухом вот сразу что-то подобное ощутили (она посмотрела на него, а он опустил голову) и задумались, почему бы не уехать в Америку?

– Правда? – недоверчиво спросил Старый. – Бух, ты в Америку хочешь?

Алёна жестом остановила его:

– Подожди. После этого мы сели и внесли все сведения о нас в специальный бланк, который нужно было заполнить для подачи на американское гражданство, посидели, покурили вместе, и я спросила его: «Буханька, а кем ты хочешь стать, когда выпьешь?»

– Видимо, прежде всего, он хочет стать твоим мужем, Алён, – сказал Бульд, и они с Президентом рассмеялись.

Старый напряжённо улыбнулся, он плохо представлял, как эта девушка отнимет у него лучшего друга и увезёт его в далёкую Америку. А она продолжала:

– Так вот, мы посмотрели на бланки, одновременно их порвали и радостно выбросили в помойное ведро.

Старый облегчённо выдохнул.

– В Америку нам не хочется. А куда ещё можно? Все едут в Израиль, поедем в Израиль.

– То есть, вы хотите эмигрировать в Израиль? – удивился Бульд.

Невеста энергично закивала. Бух посмотрел на неё, потом на своих друзей в ожидании поддержки:

– Мы ещё, конечно, не решили… – сказал он.

– А что тут решать, – сказал Бульд. – Время наступает непростое, тебе, Бух, с твоим характером здесь делать нечего. В Израиль сейчас уезжают многие, я и сам подумываю… Тем более, ты недавно рассказывал мне про Бейзера.

– Про кого? – не поняла Алёна.

– Про главреда «Еврейского альманаха». Бух, ты что, ей не рассказывал?

На Буха было больно смотреть, а на лице Бульда мелькнуло еле заметное злорадство.

Поскольку Бух молчал, Бульд принялся рассказывать за него:

– Неделю назад наш Бух каким-то чудом через машинистку вышел на небезызвестного Бейзера, этот мужик, как я уже сказал, главный редактор самиздатовского «Ленинградского еврейского альманаха». А поскольку Буханька наш автор неплохих вроде стихов, так он пришёл к нему и говорит: «Я знаю иврит, хочу печататься». Бейзер-таки спрашивает у него: «Мальчик, ты и вправду знаешь иврит?». Бух говорит: «Чистая правда». И тот тогда ему отвечает: «Тогда уезжай в Израиль».

Алёна от удовольствия подскочила и хлопнула в ладоши.

– Вот именно! О том и речь! Не понимаю, почему ты мне об этом не рассказывал?!

– Забыл, – ответил Бух и переглянулся со Старым.

Президент, сидевший поодаль, наконец подал голос:

– Мне тоже кажется, что нам пора отсюда валить, парни.

Глава тридцать пятая. 2024. Старый

Походив по комнате, я достал планшет и открыл чат. Проверив, что мой ник по-прежнему Guru18, начал беседу:

Guru18: Ребят, кто в теме криптовалюты? Я новичок, вот думаю, с чего начать

Red-Shira: Привет! Ты бы не совался туда…

Guru18: Почему?

И все. Сегодня чат был глух как никогда.

Пока я соображал, как подстраховаться, в комнату в тренировочных леггинсах и топе вбежала Света с таким диким выражением лица, что я невольно напрягся.

– Это что такое, Лёва?

У неё даже голос изменился, а большие глаза наводнились печалью. Я снял жёлтые очки и в некотором замешательстве взял протянутый мне телефон, на экране которого застыло сообщение:

«Здравствуйте, Светлана. Думаю, для Вас не является секретом то, что Ваш муж Вам изменяет. Но знаете ли Вы, какой грязной жизнью он живёт?.. Когда он говорит Вам, что работает, то, скорее всего, проводит время с очередной красоткой на съёмной квартире. Некоторые из них даже несовершеннолетние. Недавно он подарил Вам потрясающей красоты кольцо, но знаете ли Вы, почему? Таким образом он извиняется за своё грязное распутство и порок, да только всему этому нет прощения. Жизнь ещё покарает его, не сомневайтесь. А Вы живёте в неведении. Можете ли Вы представить, что он привозит своих многочисленных дам сердца на Вашу общую дачу? Каково Вам ждать его вечером с „работы“ с готовым ужином, если Вы знаете, что он только явился со встречи с очередной…»

Я больше не мог читать всю эту ахинею, отвёл взгляд от телефона и со скептической улыбкой посмотрел на неё:

– Серьёзно? Ещё моложе тебя? Свет, это сколько? Лет восемнадцать?

– Я не знаю, кто это вообще, Лев? Что это за ужас?

– Именно ужас, ужасная чушь. На неё даже отвечать не стоит. Удали и больше никогда не читай такое, – я попытался вернуть ей мобильник, но она поджала губы:

– Нет, я чувствую, что всё это правда. Читай дальше.

Пожав плечами, я снова уткнулся в дисплей. И похолодел.

«…но это ещё ладно, хотя за одно только растление малолетних Вашему супругу может грозить уголовная статья. Хуже всего то, что он много лет имеет сексуальные отношения с Эллой Георгиевной, женой известного авторитета Михеича, своего друга и партнёра. Подумайте, за кого Вы вышли замуж? У этого человека нет ничего святого. Когда эта грязная интрижка раскроется, Михеич заживо закопает Вашего мужа за все грешки. Прошлые и настоящие. Такие люди должны быть наказаны и лишены всего.

Надеюсь, эта информация станет для Вас полезной. GN».

– Света, ты же понимаешь, что это чушь?!

Ох, это прозвучало фальшиво. Дома я об Элле никогда не упоминал, даже вскользь, опасался того, что Света может услышать в моём голосе. И сейчас, хоть я старался звучать уверенно, посмотреть на жену прямым чистым взглядом не удавалось, и я буравил взглядом стену, делая вид, что абсолютно шокирован этой наглой ложью.

– Я читала сказку «Всё тайное становится явным» и много размышляла на эту тему. И знаешь, это правда! Когда что-то скрываешь, оно потом всё равно вывалится, как каша у того мальчика…

Я хотел сказать, что каша у него ниоткуда не вываливается, но счёл предусмотрительным промолчать.

– … и ни разу в жизни я не видела, чтобы что-то удалось скрыть! И сейчас правда сама нашла меня. Только я не понимаю, Элла же старая! Я запуталась, кто тебе нравится: дети или старушки??

Последняя реплика отдавала таким неожиданным злым хамством, что я и вправду разозлился:

– А знаешь сказку, где ложь притворяется правдой?

– Нет. Разве есть такая?

– Конечно, есть.

Света заинтересовалась:

– И как определить, какая именно эта сказка?

Я пожал плечами:

– Это знает только ее автор. То есть я.

– Удобно очень.

– Нет, подожди. Что нам делать, если ты будешь верить каждому, кто решит тебе прислать поклёп? Ни доказательств, ни логики? Да как тебе вообще не стыдно подходить ко мне с такими упрёками? Оскорбляешь и на полном серьёзе обвиняешь меня хрен пойми в чём по письму от хрен знает кого! Мне что, двадцать лет, чтобы я таскался по съёмным хатам и прятался от молодой и красивой жены, на которой полгода как женился?!

Неверие ещё мгновение теплилось на её красивом лице, а потом оно исчезло, будто его вытолкнуло прежнее небесное чистое доверие в глазах. «Это и неудивительно», – похвалил я себя. Моя речь звучала ещё убедительнее оттого, что я действительно думал так, как говорил. Первая часть послания была лютой несправедливой клеветой, зато вторая – чрезвычайно правдивой и оттого бесконечно опасной.

– Я не знаю… прости. Прости, пожалуйста. Я впервые получаю такое. У меня аж руки затряслись, понимаешь? Как обухом по голове.

– Вот и привыкай, – я повысил голос. – Ты жена публичного человека, а значит, на тебя довольно часто будут выливать вёдра дерьма.

Света подбежала ко мне и порывисто обняла. С удивлением и удовольствием я отметил, что она плачет.

– Ну, прости меня, – завыла она, уткнувшись мне в плечо. – Я сейчас им отвечу, я им так отвечу…

– Стой. Сама ничего не делай. Нельзя вступать со злоумышленниками в диалоги. Предоставь это мне.

– Ничего? Как это, ничего? Что же мне ответить?

– Предоставь это мне, – повторил я, – а тот контакт заблокируй. Может, и перестанут гадости писать. Они это всё от злобы и зависти, понимаешь? Смотри, как мы счастливо живём, у нас всё есть. Вот и завидуют тебе. Красивая, молодая девушка, ещё и замуж удачно вышла. Верно?

– Есть в этом что-то, похоже, ты прав, – неуверенно пробормотала она.

– Может, это вообще твоя подружка? Та, из Нижнего Новгорода? Ты говорила, что она ещё с детства завидовала тебе.

– Юля, что ли? – Глаза Светы округлились, и она охнула: – Точно! Я ведь ей говорила про бриллиантовое кольцо, что ты подарил. Вот её и забомбило!

– Похоже, разобрались! – заключил я. – Только ты как-то поосторожнее, не раскрывай сразу все карты… потом, вдруг мы ошиблись и на самом деле это кто-то другой?

– Нет, мы точно не ошиблись, – зло проговорила Света. – Я не буду ничего ей говорить, пусть думает, что мне всё равно.

На планшет пришло сообщение. Совсем забыв про свой вопрос в чат, я прочёл:

GN: Крипта дело хорошее. Если ты новичок, скачай себе бота и не парься.

Следом полетела ссылка, которую я открыл. На экране высветился Чеширский кот со своей фирменной улыбкой и надпись: «Добро пожаловать в страну криптовалют». Я опять нажал, и меня перекинуло в отдельный чат с ботом. «Что вас интересует? С чего начнем?» и выплывающее меню:

Сделайте первые шаги:

Создаём кошелёк

1. Запоминаем и записываем пароль

2. Зарегистрируемся на криптобирже

3. Приобретём криптовалюту на бирже

Все!

– Светик, давай разберёмся в крипте. Что думаешь?

Она вскинула волосы:

– Ну-у-у, у меня йога вообще-то.

– Ладно, беги, и не переживай из-за ерунды, – я поцеловал её в лоб.

Когда она ушла, я кликнул на первый шаг «Создаём кошелёк», появился выбор: веб-кошелёк или мобильный кошелёк. Недолго думая, я нажал на «мобильный кошелёк»: мобильник всегда под рукой, на нём всяко удобнее будет хранить деньги. Опять появился выбор из трёх опций: Easy Crypto (простота использования), Carrot Wallet (многофункциональность), Safe for Save (повышенная безопасность). Я выбирал между простотой использования и повышенной безопасностью. Безопасность важнее, а если будет очень сложно разобраться, позову Рами. Я уверенно нажал на Safe for Save, ввёл данные своей электронной почты, пароль и получил пароль от кошелька: «Запишите эти слова в указанном порядке. Помните, при утере пароля вы не сможете его восстановить», дальше шли девять совершенно случайных слов: авария, школа, пацифист, электроприбор, тумба, налог, условия, примат, линза. На столе лежала ручка, я взял её и записал слова в том порядке, в котором они шли на обратной стороне своего проекта по ресторану. Перепроверил, нажал «Далее» и, наконец, увидел, что из себя представляет кошелёк.

На жёлтом экране крупно светился мой баланс: 0 рублей

Кнопки: пополнить счёт, купить криптовалюту.

Пополнить счёт можно было разными вариантами: с карты, с мобильного телефона, по QR-коду.

Лёша мне говорил, что данные с карт вводить нельзя никогда, поэтому я решил начать с QR-кода и суммы, например, в триста долларов. Я вбил в окошко 300, поменял валюту на доллары и получил QR-код. Отсканировал в мобильном приложении и увидел списание на 300 долларов, сумму, которая немедленно появилась на жёлтом экране. Легче лёгкого! Теперь нужно купить на эту сумму криптовалюту. Я нажал на вторую кнопку. Теперь мне предстояло выбрать одну из бирж, на которой я хочу закупаться. Чеширский кот пушистой лапой поочерёдно указывал то на одну, то на другую: Finance и KTX. Я выбрал Finance и вздохнул, теперь мне предстояло зарегистрироваться ещё и там. Терпеливо вбил логин, придумал пароль. Врубилась программа идентификации клиентов: «Пройдите верификацию». Я читал и хмурился. Судя по всему, мне требовалось взять паспорт и сфотографироваться с ним у своего лица в разных ракурсах. В общем, на этапе технической верификации я сломался. Решив всё же подождать Рами, я закрыл планшет и погрузился в проект ресторана на Вишняковском.

Глава тридцать шестая [1984. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: запись про родителей и литературу]

В субботу вечером мои родители пригласили к нам всех моих друзей. Они были типичные советские евреи, в общем-то единственные, с кем у нашей компании сложились хорошие отношения. Они с пониманием относились к нашему юношескому максимализму и, так сказать, инакомыслию.

Повозившись с ключом, я открыл дверь:

– Мама, мы пришли!

– Ребята, дорогие мои, заходите, – сначала раздался голос, а следом появилась и его хозяйка, нарядно одетая блондинка. Её лицо было лилово-розовым от пудры, и она так искренне улыбнулась при виде ребят, что те невольно заулыбались в ответ.

Бульд неуклюже воткнул цветы в её руку, и она поблагодарила, чмокнув его в щёку (его окатило узнаваемым ароматом «Красного мака»), потом сказала:

– Марш в гостиную, бандерлоги!

Родители называли нас бандой бандерлогов по аналогии с обезьяньим народом из «Книги Джунглей» Киплинга. Нам название нравилось – обезьяны из рассказов были свободными и не признавали Великого Закона Джунглей, так же у приматов не было своих правил, что ставило их вне любых законов в принципе, и это очень совпадало с нашим мироощущением. Примерно с шестнадцати лет у нас начался жуткий антагонизм со взрослыми, мы стояли по разные стороны баррикад и с завидным упорством не хотели слушать доводы противоположной стороны. Надо сказать, что в целом, родители у всех были образцовыми, хранителями традиционных семейных ценностей и советского мировосприятия. Никто особо не пил, не матерился и в драках замечен не был. Соответственно, и все в окружении были людьми очень интеллигентными. Почти все. Общую картину советской идиллии портила ворчливая мама Гейбуха, женщина, знающая такие обороты и словосочетания, от которых даже мы, подростки, несколько дней ходили под впечатлением. Один раз она умудрилась сказать тощему Левкевичу, который пришёл за добавкой пирожков с капустой: «Егор, у вас глисты?»

Наша гостиная была тесной, не больше десяти квадратных метров, но в неё удивительным образом уместилось всё то, что должно быть в общей комнате интеллигентных трудящихся: большой полированный стол-книга, красного дерева лакированное фортепиано «Красный Октябрь». Рядом с ним – горка с книгами, пустыми бутылками спиртного и главным сокровищем – стереокомплексом с кассетниками, который явно прибыл сюда прямо из эстонского магазина. Советский Союз – дизайнер с однообразным вкусом, поэтому по стене расползлась пошлая гордость советского человека – ничем не примечательный огромный ковёр в бордовых оттенках да импортный сервант с хрусталём. За стеклом фужеры выставлены на прозрачных верхних полках, чуть ниже серебряная сахарница и чайный сервиз, на деревянном основании мама хранила креманки и салатницы. А вот и корона комнаты – знаменитая трехъярусная люстра «Каскад», но не с пластмассовыми висюльками, а, как мне с детства говорил дед, с самым настоящим хрусталём. Всё было как у всех, поэтому мы везде чувствовали себя как дома.

Нас было всего шестеро, и стол раскладывать не пришлось. На столе: жареная курица, салат «Оливье», баклажаны в ореховом соусе, отбивные в кляре, селёдка, присыпанная укропом, винегрет, красная икра в розеточке, розовая докторская колбаса и, естественно, шпроты в масле. На краю стола возвышались горками маленькие тарелки, мама с отточенной ловкостью крупье разметала их по местам:

– Садитесь, мои дорогие! Садитесь, пока не остыло, накладывайте. – Она вынесла кувшин с клюквенным морсом и запотевшую бутылку водки для отца.

Бульд, Старый и Гейбух торопливо уселись за накрытый белой скатертью стол, а я подошёл к музыкальному центру, где долго перебирал компакт-кассеты с надписями, сделанными от руки, и, наконец, торжественно включил Владимира Высоцкого. В дверном проёме появился, артистично пританцовывая под «Чуть помедленнее, кони», хозяин дома:

– Кого я вижу? «Бандерлоги»! Фуцены! Как разоделись-то, – пробасил он и протянул всем троим для рукопожатия руку. – Праздник какой? Голодные?

Он был щуплый маленький человек, узконосый и старый, но глаза… глаза были большие, карие с весёлым прищуром. Он родился в Одессе и жил почти прямо у залива, недалеко от гостиницы «Лондонская» на Приморском бульваре. Мы хорошо знали и с удовольствием слышали, что его родным языком был не столько русский, сколько одесский. После того, как всем скопом мы прочитали Бабеля, то могли утверждать, что мой отец говорит точь-в-точь как персонажи из «Одесских рассказов».

– Очень, – втягивая носом ароматы еды, за всех ответил Старый.

Гейбух, чуть щуря глаза, внимательно рассматривал аппетитные закуски, его можно было понять, в его доме такой еды никогда не было.

– Хорошо живём, чистое здоровье, – потёр руки папа, – советская власть теперь даёт жить. Я как человек, не склонный вспоминать плохое, скажу вам, раньше всё было намного хуже. А сказать я хочу вот шо: плохие воспоминания быстро стираются, да-да, так и есть, несмотря ни на что, я был счастлив, хотя тогда, в детстве, и не осознавал этого. Слыхали про эффект затухания мозга?

– Не знаю, – подумав, сказал Бульд. – У меня вот нет никакого затухания мозга. Да и о детстве у меня совсем поганые воспоминания.

– С Чавой-то? Ты ещё так молод… Затухание будет позже, после лет сорока. Мусь, та шо там той икры? – крикнул он на кухню, указывая на креманку. – Неси ещё! – и вновь обратился к Бульду. – Прям-таки поганые?

Я вновь отметил, что то, как говорит папа, сразу добавляет очарования в любой разговор.

– Ну… мы жили на улице Маршала Говорова, коммуналка, рабочий район, окна с видом на железобетонные трубы Кировского завода, вечно переполненный транспорт. Ненавистная музыкальная школа и я, единственный еврей во дворе, чувствовал себя белой вороной. Дрался всё время, доставалось…

– Не знаю, – с набитым ртом сказал Старый, ловко орудуя вилкой и ножом. – У меня не возникало никаких проблем из-за того, что я еврей. В моём классе «математической тридцатки» вообще было двадцать семь евреев из тридцати двух человек. А сейчас мы с Бухом каждые праздники ходим в Синагогу. Там же двор огромный, и такие девушки тусуются… ммм… загляденье.

– Дважды смеюсь, – сказал папа без тени улыбки.

– Сейчас и я с вами хожу. А вот детство было хреновое. Я жил с родителями и бабкой-соседкой.

– Помню я эту бабку, – снова вмешался Старый. – А что она тебе? Божий одуван была.

– Она-то да, одуван… Слава Богу, потом родители наши две комнаты обменяли на отдельную. Ту, которая на Стачек, там и живём. Там, правда, такая богатая библиотека от прежних жильцов осталась… Они эмигрировали.

– А, это там, где ты нашёл «Лолиту»? – спросил я, сунув в руки матери пустую тарелку из-под закусок. Бульд кинул на меня предостерегающий взгляд.

Всем было известно, что за жёсткими цензурными рамками в СССР наблюдал Главлит и всё, что выглядело как антисоветская агитация, не допускалось в печать. В полученной, так сказать, по наследству библиотеке Бульда, по алфавиту были расставлены машинописные копии стольких интересных изданий, что можно было легко уехать по семидесятой статье («Антисоветская агитация и пропаганда») или по статье № 190-1 («Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский строй»). Конечно, всё это надо было ещё доказать, потому что за простое хранение советскому человеку ничего не будет. Но практика показывала, что если найдут более одного экземпляра одной и той же книги, то проблемы могут быть нешуточные.

Отец оживился:

– Мама дорогая! Слушай сюда, Муся! Запрещённый самиздат… Не волнуйся, никто из нас, честных людей, такое не осудит. Это не столько политика, сколько культура! Шикарно! Неужто читаете такие книги?

Бульд неохотно кивнул.

– Между прочим, это диссидентское творение сегодня очень дорого стоит на рынке, рублей пятнадцать, полагаю, – продолжил он. – А ещё шо?

– Ну, ещё там были «Архипелаг Гулаг», «Мастер и Маргарита», «Доктор Живаго», ещё Омар Хайям…

– Я всегда мечтал, что он всё-таки Хаим, – грустно сказал папа. – В наше время, кстати, была такая поэтесса – Вера Инбер, она написала стишок, который начинался словами «Отруби лихую голову», мы естесснно перефразировали в «Отрубили (пауза) х** голову», – мы от такого поворота зашлись от смеха. – А потом ещё и сделали пародию: «Ах, у Инбер, ах, у Инбер белый лоб, всё смотрел бы, всё смотрел бы, на неё б».

В комнату опять вошла мама, неся перед собой кастрюльку варёной картошки, от которой поднимался пар, и, оглядев нас, содрогающихся от смеха, – причём интеллигентный Гейбух закрыл лицо руками и трясся в беззвучном хохоте, через силу повторяя «Ой, не могу», – удивлённо подняла брови.

– О чём это тут? Мирон, а я как раз вспомнила, как мы читали рукопись Евгении Гинзбург, почти впотьмах.

– Не помню, – нахмурился папа и сразу же перестал смеяться. – Эт когда? Разве Гинзбург была?

– Конечно! В семидесятых. «Крутой маршрут», неужто забыл? Леночка, соседка, помнишь, она нам листы передала в спортивной сумке. А сверху ещё прикрыла банками с вареньем, смородиновым, как сейчас помню. Потому что варенье тогда нам весь титульный лист измазало, – она звонко рассмеялась и, ловко освободив центр стола от лишней посуды, поместила туда картошку.

– Вот я тогда расстроилась. Мы две недели её читали, по очереди, практически в полной темноте. А после этого у нас на кухне с потолка штукатурка посыпалась, представляете, ребят? Мы ещё думали, что чекисты нам прослушку устанавливают сверху, не может же быть такого совпадения?!

Мой отец сосредоточенно нахмурился и устремил глаза вверх к потолку:

– «Крутой маршрут» помню, но Лена нам передавала «Москву-Петушки», машинописную копию.

– Мы бы не читали «Москву-Петушки» две недели, она же крохотная. Гинзбург была. И рукописная!

– Я имею вам кое-что сказать, Муся, у меня память, шоб мне поперхнуться, феноменальная, мне бабуля ещё говорила об этом. Так вот, на кухне мы читали Ерофеева!

– Память у тебя ни к черту стала, Мирон, – строго сказала мама. – Ну, ты бы хотя бы со мной не спорил.

– Говорю тебе…

Перепалка грозила перерасти в нешуточный спор, но её удачно прервал телефонный звонок.

– Извини, милая, я спешу, мне сейчас не до ругани, – отец вышел в коридор, где на стене гордо висел красный дисковый телефон, но вскоре вернулся:

– Сейчас Горенштейны придут. У них там какие-то важные новости.

Лицо мамы приобрело скорбный вид:

– Уезжают, Мирон. Точно говорю тебе. И они уезжают.

Глава тридцать седьмая. 2024. Президент

Дочитав запись про Бёрновских родителей, я остановился и крепко зажмурился. Этим вечером я прочёл все истории за один присест: 1981, 1992, 1989, 1984… Какие-то эпизоды я помнил хорошо, некоторые совсем стёрлись из памяти.

– Девять вечера, – разлетелся по всем комнатам Сашкин голос.

Оказывается, я уже целый час сидел в раздумьях, поглаживая блокнот, который отдал мне Боря Бронштейн. Всё-таки какая дружба у нас была: сложная, но настоящая. Может быть, даже великая! Хотя нет, вряд ли великая. Я тут же счёл свои мысли пошлостью, пропитанной дешёвой ностальгией. Какая же великая дружба может быть у коммерсантов. Дружба вообще субстанция относительная.

– Недурно написано, Бёрн, – похвалил я его вслух. – Вот только не всё стоило записывать.

Сначала он писал часто, но за последние десять лет интервал прилично увеличился. Последняя запись про вечеринку в две тысячи пятнадцатом, а после уже ничего. Это значит, что первая ощутимая трещина между нами появилась давно, а за десятилетие она разрослась, превратившись в пропасть.

На внутренней стороне переплёта проставлен печатью знак личной библиотеки Бёрна – «Из книг Дмитрия Бронштейна» и монограмма. В его коллекции были редкие антикварные издания; интересно, что будет с ней делать семья? Я и сам разделяю любовь к вещам, отметившимся в истории. Из-за этого я приобрёл на аукционе картину, висевшую в киношной квартире Людмилы Прокофьевны, пистолет Макарова, который взял с собой на борт Юрий Гагарин, шагомер «Заря» из личной коллекции Леонида Ильича, в конце концов, купил пентхаус в доме «детей Арбата». Наверняка и в библиотеке Бёрна может найтись нечто стоящее. Он и свой дневник наверняка причислял к раритету, ох, Бёрн. Я перелистал его ещё раз и наткнулся на мелко исписанные страницы ближе к концу:

В школе, несмотря на старания учительницы по русскому языку, у меня был плохой почерк – крупный и корявый, с буквами, неряшливо наползающими друг на друга. Сейчас мне почти шестьдесят, но почерк не изменился. Это значит, что я тоже не слишком изменился. Только рука стала крепче и хрен побольше.

– Не факт, – не удержался я от комментария.

Обычно мы плачем глазами, но сегодня я чувствовал, что плачу весь, с головы до ног. Плохо! Очень плохо всё складывается в моей проклятой жизни. Я наконец-то понял, что теперь какие-то другие люди сидят рядом со мной в обличии друзей детства. Как же из родных людей получаются нелюди… Шаг за шагом, всё это постепенно. Подстава.

Где-то лет с девятнадцати я взял в привычку записывать разные случаи из нашего, так сказать, взросления. В то время у меня, видимо, были ещё какие-то писательские амбиции: не серьёзного писателя, а такого шуточного прозаика, к тому же мне наши диалоги казались или охренительно смешными, или необычайно важными. Я мало что помню с тех времён, помню только, что мы были счастливы. Мне казалось, что проще играть в такую суггестию. Только потом я понял, что всё это туфта. Я ещё думал расставить истории в хронологическом порядке, слепить всё это в какой-то законченный сборник и подарить его Президенту на шестидесятилетие. Но теперь, когда время пришло, я решил, что лучше подарить Президенту «Откровение от Бёрна», то есть сказать, что он полное дерьмо.

– Спасибо, Бёрн.

Почерк бежал, спотыкаясь. Я представил Бёрна, старательно корпевшего над своим текстом, наверняка он был зол и брызгал на бумагу слюной.

А я с дерьмом больше жить не хочу, хочу продать свою долю. Это решение я принял внезапно, и тут же оно стало казаться мне самым правильным в жизни. Я потерял друзей, теперь я не хотел потерять ещё и мои деньги. Выплатите мне мою долю в девять миллиардов, говорю. Они не хотят. Хорошо, хотите купить за четыре? Давайте. Я не парюсь. Верните мне хотя бы какие-то деньги. Должен же быть какой-то екзит для людей, запертых в херовом обществе. Президент говорит: «Бери ярд и проваливай». А я ему говорю: «Засунь свой ярд себе в жопу».

Я помнил этот диалог прекрасно, Бёрн передал его грубовато, но, надо отдать должное, сути не изменил. Интересно, а чего ещё он ожидал от меня услышать? Это ведь бизнес – «Один за всех или постой отдельно». Да, Бёрн, ты умён, но ты мéлок.

Есть мнение, что меня подразвели. Обещали верных друзей и кучу денег. А по факту всё куплено. Всё продано. Олигархия – плохая болезнь. Смеха ради я даже составил рейтинг самых омерзительных моих «друзей». В финал вышли Бульд и Классик, после долгих раздумий победил Бульд. Эти пидарасы думают, что будут жить вечно. Я так не думаю. Позавчера я разговаривал с Борей, выпили по пиву, перекинулись парочкой фраз о футболе. А тут он вдруг возьми и заговори о важном:

– Знаешь, – говорит, – что Президент убил свою жену?

– Как это убил, – говорю. – Лиличка от рака умерла.

– Это да. Только, оказывается, могла и не умереть.

– Сына, это кто такое тебе сказал?

– Сашка.

– Брось. Она просто мать любила очень, от этого и говорит гадости.

– Не думаю. Похоже это на Президента… он таков и есть, дядя Егор – скрытный человек, тихий, опасный. Мне кажется, для него нет ничего святого. Вот он и пальцем не пошевелил, когда его жена умирала.

Детишки – они ведь лучше чувствуют других людей. Мы, взрослые, готовы ошибаться, любим или даже хотим. А дети смотрят на других людей без этих своих проекций. Так что прощёлкали вас, друзья.

Наш диалог продолжался:

– Сильные люди разве могут обижать кого угодно? В этом их сила?

– Сильные люди любят давить на других людей, такая уж у них натура. А, как мы с тобой знаем, в любом крайнем проявлении сильные стороны превращаются в слабые, – расфилософствовался я.

– Я тебе скажу, тем более, что ты ведь выходишь из совета акционеров, верно? Это уже точно?

Я кивнул.

– И мы меньше будем общаться с Президентом, Старым, Бульдом и Михеичем?

– От этих миллионеров несёт нищетой.

– Ребята тоже не в норме, гнилые… Сашка, Полина, Толик, Егор, Артём просто ненавидят своих отцов. Они составили бумагу и назвали её “Наследники Компании”.

– Справедливо, – я пожал плечами. – Они же действительно наследники.

– Они какие-то неправильные наследники, их интересуют только деньги. Кроме того, они боятся, что вы развалите Компанию.

Я рассмеялся:

– Нет, это невозможно.

– Почему? Я изучал историю, великие бизнес-империи рушились из-за неправильного руководства. Менеджмент компании хромает: Классик часто принимает решения в полном неадеквате, Толик сказал, что он всегда под чем-то.

– Толик ваш, тоже мне, американец! – я махнул рукой.

– А Артём рассказал, что видел, как Михеич сжёг зарплаты управляющих прямо при них.

– Было такое дело.

– Но это же отвратительно. Как так можно к людям относиться…

– Не всё так просто. В финансовых отчетах были подозрительные ошибки, вот Михеич и разобрался, как мог.

– Всего лишь подозрительные? То есть, никто так и не доказал, что управляющие хотели украсть деньги? То есть, возможно, это и на самом деле были ошибки, так?

Я пожал плечами:

– Профилактика.

– Странные у вас методы.

– Для этого есть управляющая компания. Она как раз и была создана, чтобы свести до минимума влияние человеческого фактора.

– Кому подчиняется управляющая компания?

– Совету акционеров.

– А кто там главный?

– Генеральный директор – Вячеслав Маникеев.

Сын фыркнул:

–С этим стариком Сашка спит.

Я отложил блокнот и в растерянности потёр глаза. Это было совершенно не то, что я ожидал прочесть в Бёрновском дневнике; видать, под конец он уже совсем спятил. У Славы Маникеева была безупречная репутация отца троих детей, тем более что его супруга тоже работала в нашей Компании, в отделе маркетинга. Вздохнув, я набрал свою службу безопасности:

– Задание есть. Проверьте мне Вячеслава Маникеева на предмет личных контактов интимного характера.

Положив трубку, я ещё некоторое время преодолевал брезгливость, но всё же решил дочитать этот акт эксгибиционизма.

Я был горд, что сын мой не такой, как они. Он не подписал бумагу наследников.

– Вот и правильно. Ты всё равно больше не наследник этой Компании. Ты – мой наследник, – я потрепал своего мальчика по голове. – Я был виноват, сынок. Я работал много, да так и не понял, ради чего. Зато теперь на деньги от продажи этой гнили мы с тобой сможем замутить общее дело.

Я любил сына со дня его появления на свет. Но вдруг с изумлением понял, что не помню, как учил Борьку кататься на велосипеде, ловить рыбу и стрелять. Не помнил, с каким изумлением он смотрел на крошечного щенка, которого я вложил в его руки. Не помнил, что скрывал слёзы, когда он танцевал «Последнюю поэму» с самой красивой девочкой в детском саду. Не помнил, как в две тысячи пятом просидел всю ночь у его кровати, держа горячую руку, прислушиваясь к хриплому больному дыханию. Не мог я всего этого помнить, потому что не случалось этого со мной никогда. Зато помню, как мы заключали договоры, прессовали конкурентов, дрались до изнеможения, падали и снова вставали, помню шлюх с одинаковыми лицами и зубы, которые выплюнул Михеич после того, как мы перепрыгнули Литейный мост.

Из любопытного: я дал Борьке все пароли от своих счетов, пусть пользуется. Не хочу я подохнуть со своими миллиардами. Не хочу я, чтобы он ждал, пока я сдохну. Я не хочу иметь с этой Компанией ничего общего. Мы думали, что будем дружить со своими детьми. Бросьте, сможем дружить с людьми, с которыми у нас разница более чем двадцать лет? Не смешите мои яйца. Мы вообще не умеем общаться, мы умеем только вести монологи. Нас от обычных людей отделяет пропасть, которую мы всеми силами стараемся продемонстрировать. Словно нарисовали карту и обвели её красными кружочками. Видишь, холоп? Вот тут вы, а я вот тут. Да, ты стоишь рядом, но ты даже не осознаёшь своего счастья. Ты даже не можешь представить величину моего ума. Где ты, а где я, гляди.

А как мы поступаем с людьми интеллигентными, к которым правило выше не подходит? Они-то учились и трудились прилежно. О, мы сумели обесценить и это. Мы объявляем: если он такой умный, то почему же он такой бедный? И крутим дальше своей готовой треснуть от важности рожей. Как мы всё суперски обставили, куда ни повернись – одни дебилы.

Мы сверхлюди. Даже мозги у нас, видите ли, устроены по-другому. А раньше всё было иначе, да. Мы думали, что все учащиеся двести пятой группы в ЛИИЖТе примерно одинаковые. Мы даже с покорностью признавали, что в чём-то поглупее остальных.

Я говорю Президенту: «А ты в курсе, какая грязь у тебя под носом? В курсе, что Классик переимел весь кадровый отдел, а потом уволил его? В курсе, что Михеич спит с женой Старого? Понятно, что у Михеича амбиции быть твоим бультерьером, но всему же есть предел. А Бульд? Как он чморит тех, кто на него работает. С ним невозможно договориться ни по одному вопросу, так он от себя уже в край офонарел? Это всё совсем не так, как мы представляли». Он молчит. Да, конечно, он в курсе. И ему нормально. Потому что выгоднее закрывать на всё глаза, чтобы эта хренова Компания не развалилась к чертям собачьим. И тогда я сказал:

– Когда смотришь одно порно, начинаешь скучать по настоящим людям, а, Егор? Наверное, из-за этого ты растолстел.

Нет, надо отдать должное, это была великая Компания, а Президент был великим руководителем. Даже более того, Президент – император. Нет, серьёзно, его нужно помазать на царство. Я бы ему присягнул, отчего же нет? Своё дело он умеет делать очень хорошо: наша Компания – единственная во всей России, которую полностью построили с нуля и которая смогла дойти до полутора миллиардов чистой прибыли в год. Я говорю «спасибо». Но я хочу уйти.

Глава тридцать восьмая. 2024. Классик

Горбатость – это недостаток, который сложно исправить. Фольклор просто кишит изъявлениями на эту тему: «Горбатого могила исправит», «Его учить, что по лесу с бороной ездить», «Сколько волка ни корми, а он всё равно в лес смотрит», «Как чёрта ни крести, он всё кричит: “Пусти”», из новенького – «Поливай, не поливай – не растёт бамбук во Пскове!». Синодальный текст, впрочем, не столь однозначен. Открываем Екклесиаст 1, стих 15: «Кривое не может сделаться прямым, и чего нет, того нельзя считать». С первой частью более или менее ясно: искривленным является тот, кто уклонился от прямоты, из чего следует, что изречение, скорее всего, касается еретиков, которые не в силах принять исправления. Проецируем текст на себя самого – получается, что сознание не в состоянии изменить естественные законы природы. То есть материя первична, а сознание вторично. Как-то не по-библейски фатально в этом Откровении излагается, в общем-то, безрезультатность человеческой деятельности. Если никто не в состоянии исправить несовершенства человеческой природы, то это снимает с человека сразу всю ответственность. Я мал, я ничтожен, Бог создал меня таким, значит, были у него на то причины, которые я разуметь не могу. Считаю, что это очень удобно.

Что касается второй части Откровения, то если под «чего нет» принять отсутствие чего-либо, то ясно, что оно неисчислимо. Есть вопросики к слову «неисчислимый» – то, что нельзя исчислить по природе или по другим причинам, тогда здесь может идти речь и про недостатки в продолжение семантики первого изречения. Тогда это что-то схожее со «Сколько ни дай, всегда будет мало» или даже «Не дели шкуру неубитого медведя», которую не только делят, но и дерутся из-за неё. Или ещё глубже: тот, кто уклонится в недостаток, тот переходит в робость, а кто предпочёл излишество, тот переходит в дерзость. И тогда всё это про золотую середину, равновесие, которое должен удерживать каждый из нас, филигранно балансируя, как прекрасная канатоходка. Многозначность в Откровениях приводит нас к допустимости разных трактовок, а не это ли самое прекрасное в человеческой жизни? Можно всё так, как тебе хочется. С другой стороны, если бы Библия хотела от нас ярого подчинения правилам, неужели она бы не продумала жёстких формулировок, как в уголовно-процессуальном кодексе Сингапура, чтобы мы и рыпнуться не могли. Но нет, она очень расплывчата, каждый в меру своего ума и возможностей толкует написанное, вот почему возникают кривотолки, мы плаваем в лженауках, которых уже не отделить от наук настоящих. А церковные служащие вовсю спекулируют Словом Божьим.

С этими мыслями я залез в Тиндер.

Персонаж первый: Алина, 20 лет, внешность на уверенную четвёрочку, без статуса. Без статуса – неинтересно, ведь самый смак – расшифровать анкету. Поэтому я смахнул её влево. Персонаж второй: Кристина, 27 лет, статус: «Если ты хочешь что-то сунуть мне за щёку, то пусть это будет билет в счастливую жизнь».

Мне кажется, что я всю жизнь был абсолютно нетерпим к различного рода пошлостям, даже замаскированным. Что говорить, даже к вульгаризмам, а особенно к словам «кушать» и «позвОнишь», а сейчас ненависть проснулась ещё и ко всяким современным филологическим извращениям вроде «пасиб», «липисин» и «сасный».

Я вспомнил, как разонравилась мне утончённая красивейшая девушка, которая вдруг ляпнула, что любит «хавать» в пиццериях. В принципе, этого было достаточно, чтобы стереть весь изысканный флёр, окутывавший её, в том числе и ольфакторной пирамидой, но неосознанно я зашёл ещё дальше. Поймав момент, я глянул на её ступни, чтобы оценить толщину щиколотки, для меня это важный эстетический момент, и тут увидел, как оттопыренный большой палец выглядывает из разорванного мыска коричневых колготок. После этого упало вообще всё. А я тот ещё извращенец, садомазохист, я всё не мог перестать смотреть, хотя это вызывало тошнотные позывы; нет-нет, а между её недалёкими репликами да и гляну на перетянутый нейлоном палец, вздутый от давления. Любовное влечение – такая зыбкая субстанция, тягучая как джем, непонятная как адронный коллайдер, чуть тронь её неприятным запахом, комочком слизи в уголке глаза, хамоватой фразой, и она рассеется, растворится… и никогда не вернётся. Мне вдруг стало грустно от эфемерности человеческих состояний, я даже ощутил привычное покалывание в носу от набегающих слёз, но решил не тратить на это время и перешёл к третьему фото.

Мари, 27 лет, статус: «Шутки шутками, а где вообще МУЖЧИНЫ? Или осталось одно подобие…» Подобие, подобие, – пробормотал я и, посмеиваясь, написал: «Вот это Клеопатра! Перерождение Великой Богини! Прекрасная как стая фотомоделей, привлекательная как самка скорпиона, танцующая брачный танец». Подумал и ещё добавил: «Я хотел бы, чтобы однажды такая женщина обняла меня так же крепко, как Венера Милосская». Интересно, знает ли она, что у Венеры нет рук?

Сверху послышался звук шагов. Похоже, Рудольфовна спускается… Я сунул телефон в карман, схватил трость и, дохромав до кресла, плюхнулся в него. На столике рядом с пиалой, полной чищеных какао-бобов, лежал потрёпанный томик Довлатова, я схватил его, раскрыл на середине и стал читать. Придал лицу самое серьёзное выражение, которое смог. Потом подумал, что сочетание Довлатова и умного лица выглядит подозрительно, поэтому растянул губы во все стороны в глупой ухмылке и замер так, прислушиваясь. Шаги затихли, Рудольфовна не шла, ложная тревога.

Я смело отбросил Довлатова, набрал пригоршню какао-бобов и разблокировал айфон. Сырые бобы, их мне жарят и чистят, получается чистый шоколад без сахара. Много сразу не съешь, две-три штуки, зато никакой «Редбулл» после этого не нужен, штырит.

Персонаж четыре: Настя, 19 лет, статус: «Интересует принц на белом Кайене)) Такой, который готов на поступки, ухаживать, заботиться и обеспечивать. Отношения на постоянной основе!..». Принц на Кайене – это так же неожиданно свежо, как и философские сентенции предыдущей барышни. Я двумя пальцами приблизил фото, симпатичная блондинка зачем-то схватила себя за волосы, приподнимая их наверх. Краем глаза я отметил, как мигнула лампочка у дивана.

Персонаж пять: Лиза, 20 лет пишет: «Не нужны отношения и прелюдии, приехала… уехала». Дурочка ты, Лизонька. Но лайкнул и сразу же написал: «У меня был друг, который всю жизнь думал, что прелюдия – это когда при людях».

Никита, мой названый племянник, мне как-то сказал, что не увлекается дейтинг-приложениями:

– В интернете лучше ни при каких обстоятельствах никогда не знакомиться. Лучше заняться чем-то более полезным, сидя за компьютером, а баб или мужиков выбирать из реала – там хотя бы сразу видно, что за человек. Лучше знакомиться в ходе общего дела, так хотя бы виден интеллект оппонента, его адекватность. Ну и ж*** должна быть норм, в Тиндере редко выкладывают фотки ж**.

– Я не согласен, что знакомство в интернете – глупое занятие. Вот на улице – другое дело, там ваша персона никому не интересна, люди занимаются своими делами, идут куда-то или отдыхают. Знаешь, что хорошего в интернете?

– Ну?

– Там составить представление о человеке можно, даже не начиная с ним разговор. Сформулировать гипотезу относительно его психотипа по профилю, по фоткам определить типаж и черты характера, по подпискам – вкусы и интересы. При наличии достаточных данных в сети можно узнать о человеке столько, сколько никогда не узнаешь из общения при встрече на улице. Плюс онлайн-общение исключает неловкости, даёт время подумать над словами и в любой момент позволяет это общение прекратить или перевести в другое русло.

– Хах, дядь Антон, это ж всё ненастоящее, фанера, декорации. Они все врут в профиле – про свои хобби, про свои параметры, даже возраст приукрашивают то в одну, то в другую сторону. Фотки выставляют только отфотошопленные, видео – с чужими машинами, чужими цветами, в шмотках из магазина, которые сдают потом обратно. Туфта! А общие интересы – это очень важно, может, даже – самое важное. Причём, сфера занятий не обязательно должна быть общая. Бывает, например, что мужик всю жизнь прётся от панк-музыки и субкультур, а сам айтишник, а баба вроде как программист, но сама всю жизнь в душе рокерша – вот это годнота. Но поскольку в Тиндере полно баб, ищущих себе в стойло самца для генерации финансов, они и все свои интересы переиначивают под кого-то конкретного.

– Генерация финансов, вот ты загнул. Ты молодой ещё, Никит, а у нашего поколения уже иллюзий нет, что молодая девушка захочет с нами время проводить за просто так. Я тебе честно признаюсь, что у меня бесплатной любви давно уже не было.

– А с женой?

– С женой ещё более дорогая.

– Зря вы так, дядя Антон, зря. На коммерческих девочек смотреть скучно. Но дело даже не в этом, а в том, что все бабы в Тиндере – это социальная некондиция. Они могут быть даже и умными, и красивыми, но в них будет обязательно какой-то баг, изъян по-вашему, который делает их одинокими, несчастными, ищущими, что и приводит их, по итогу, в Тиндер. Если девушка классная, она за очень редким исключением будет одинока и просто не дойдёт до ямы…

Никита перехватил мой взгляд и добавил:

– Да, да, я Куприна недавно читал, «Яму», так что тут двойной смысл, вот. Но если она и пойдет в Тиндер, эксперимента ради, то уж точно там не задержится. Остальные бабоньки в дейтинг-приложениях и стареют потихоньку, пописывая параллельно язвительные пасквили на женских пабликах. «Лав саксес стори» из Тиндера – это скорее какое-то исключение из правил. Поэтому я его и удалил на фиг.

Интересно мыслит молодежь, только сам я думаю иначе. В доцифровую эпоху люди ходили на ярмарки, а сейчас – в сеть. Надо же где-то встречаться, чтобы составить впечатление о людях, с которыми соседствуешь. Я зашёл в настройки профиля и подправил расстояние до пятнадцати километров. Мне понравилось слово «соседствуешь», будем искать совсем рядом.

Первой выпала Ирина, 23, со статусом «Заезжай на кекс с омлетиком». Огромная чёлка закрывала пол-лица, ярким фокусом выделялись только губы, резиновые даже по фото, без единой морщинки.

Раздался тихий щелчок, и вся квартира утонула во мраке, единственным источником света для меня стала Ирина, 23. Незапланированная темнота повергает меня в шок, и я крепко зажмурился. Липкий тягучий ужас схватил за шею и потянул вниз. Со второго этажа послышался возмущённый голос Рудольфовны:

– Эй, что со светом?

Всё в порядке. Можешь покурить. Нащупав в кармане вейп, я вдохнул виноградные пары. Полегчало. С усилием поднявшись и тускло освещая себе путь смартфоном, я добрался до выключателя, ни на что не надеясь, а скорее для проформы, безрезультатно пощёлкал его.

– Выбило, – прокричал я. – Сейчас наберу охрану.

Этого я сделать не успел. Изогнутый телевизор мигнул синим и высветил изображение девушки, привязанной к стулу. Она сидела, опустив голову, увидеть её лицо не представлялось возможным, потому что оно было скрыто жутковатой маской, светлые волосы разметались по плечам. Она неспешно качала головой вправо – влево, и я даже не понимал, видеозапись это или просто фотографии. В полной темноте картинка показалась мне ещё ярче, чем она была на самом деле. На ощупь я двинулся в сторону кухни, откуда послышался истошный вопль. Вопила наша горничная, она забилась в самый угол и, казалось, не могла оторвать взгляда от телевизора, на котором изображалось то же самое, что, судя по всему, и во всей квартире.

– Лек, отойди от телевизора. Вызови мне охрану.

Толку от Лек не было никакого, она оторопело таращилась в одну точку. В тот самый момент, когда я негнущимися пальцами искал номер охраны в контактах, раздался грубый стук в дверь. Я сначала даже не понял, откуда звук, потом дошло, что вырубило электричество и, значит, звонок не работает. К тому же телевизоры функционировали исправно, и я опять щёлкнул выключателем. Безуспешно.

Стук повторился.

– Секунду, – зачем-то крикнул я и на ощупь прошёл через гостиную, добрался до входной двери и открыл её.

На пороге оказался человек в полицейской форме, за ним ещё четверо. Я отметил, что парадная была ярко освещёна.

– Антон Павлович Бажов?

Он вытащил удостоверение и, помахав им перед моим лицом, торопливо убрал в нагрудный карман. Я кивнул.

Как человек, множество раз прочитавший «Архипелаг ГУЛАГ», я не раз представлял себе подобную сцену: дверь распахивается, в проёме появляются мрачные фигуры, и одна из них ехидно шипит: «Вы арестованы!», потом хватают тебя за руки, за ноги, за шкирку и выволакивают из квартиры. А охваченный отчаянием арестованный неуверенно блеет: «Я-а?? За что??». И вот, когда я уже был готов выдать нечто нечленораздельное, полицейский с расстановкой произнёс:

– Здравствуйте, полиция. Следственное управление. Старший следователь Низликин Антон Георгиевич. У нас постановление на проведение обыска в данном жилом помещении.

Следователь посторонился, пропуская своих коллег, которые немедленно проникли в квартиру.

– Почему такая темнота? Включите свет.

– Его нет.

В этот момент свет чудесным образом включился, и следователь одобрительно кивнул:

– Так вот, у нас есть постановление на обыск.

– Да что такое-то? – Я, наконец, обрёл способность реагировать адекватно. – Предъявите.

В руках у Низликина была папка с файлами, он мизинцем поковырял узел, развязал его и второй рукой вытащил бумагу, протянул её мне.

– Антон Павлович, ознакомьтесь, распишитесь.

Я пошарил в кармане брюк в поисках очков, надел их и приблизил бумагу к глазам. Следователь тем временем монотонно бубнил:

– Предлагаем вам добровольно выдать подлежащие изъятию предметы, документы и ценности, которые могут иметь значение для уголовного дела.

– Одну секунду, подождите.

Я бегло осмотрел документ, задержав внимание на дате постановления (она совпадала с нынешним днем), месте производства обыска и номере уголовного дела, которое ни о чём мне не говорило.

Низликин помолчал секунду и продолжил:

– Все лица, находящиеся в помещении на момент начала проведения обыска, являются участвующими лицами и находятся в данном помещении до конца следственных действий. В ходе обыска мы будем вести протокол, с которым впоследствии будут ознакомлены участвующие лица.

Только я собрался разобрать довольно длинный пункт под названием «Краткое содержание оснований производства обыска», как из глубины квартиры послышался возглас:

– Давайте сюда.

Полицейский проворно выдернул постановление из моих рук и пошёл на голос. Я, чертыхаясь, похромал за ним.

Телевизоры всё та кже показывали эротическое видео, теперь, правда, оно стало более жестоким. В кадре появился мужчина, который бил женщину ремнём по животу, по плечам, оставляя красные полосы. Слава Богу, звука по-прежнему не было.

Мой следователь оторопело уставился на дисплей, но быстро сориентировался и пошёл на голос в правую дверь слева – в спальню. Там уже вовсю орудовал его коллега.

– Что, черт побери, здесь происходит? – раздался женский голос.

За моей спиной, взирая на эту странную картину, стояла Рудольфовна. Её лицо исказила гримаса, и она, угрожающе расширив ноздри, задышала с пугающей быстротой. По опыту я знал, что это дурной знак. В этом состоянии она была точно наполнившийся гелием воздушный шарик, ещё немного усилий и – бах! – она взорвётся.

– Парниш, ты ничего не перепутал?! Ты что тут забыл?

Я коснулся ее руки:

– Милая… не суетись!

Низликин, которого вряд ли когда-нибудь в жизни называли «парнишей», повернулся и безучастно сказал:

– Вы бы повежливее разговаривали, мы действуем в рамках закона.

Но её было не остановить:

– Какого на хрен закона? По какому праву вы врываетесь в квартиру честных американских граждан?

– Незаконные изготовление и оборот порнографических материалов, понуждение к действиям сексуального характера, развратные действия, еще и хранение запрещенных средств.

Бах! Шарик взорвался:

– Да ты же сам и подкидываешь эти чёртовы наркотики! Менты поганые! Что я, передачи не смотрела? Ищете богатых, которых ненавидите, подбрасываете что не лень, а потом денег требуете. Так вот что я тебе скажу, ты хрен что у нас получишь, мурло недоделанное. Во всём доме камеры!

Низликин весь покраснел, сглотнул, но усилием воли сдержался. Внутренне я даже зааплодировал ему, молодец, Антон Георгиевич, мужик.

– Последний раз вас предупреждаю, – сказал он. – Ваши слова могут быть квалифицированы как оскорбление представителей власти, статья 319 УК РФ. А ничего подкидывать вам мы и не собираемся, тут и без нашей помощи всего достаточно. Поэтому вашего супруга мы будем вынуждены задержать.

Рудольфовна побелела:

– Так, всё. Я звоню адвокатам.

Тут она осеклась и кинула на меня беспомощный взгляд. «Сдулась», – со злорадством заключил я. Даже белый спортивный костюм внезапно обвис на её сильных плечах. Моя жена никогда не имела дел с адвокатами, и я был уверен на все сто процентов, что она понятия не имеет, кому звонить.

– Я сам позвоню, – сказал я. – Остановите обыск, будьте добры, вы ведь не имеете права проводить его одновременно в разных помещениях.

– Не стоит рыпаться, Антон Павлович. Обыск проводится только здесь. Вот мои коллеги – оперативные сотрудники, а эти двое – понятые. Кстати, будьте любезны, выключите порнографию.

Пульт лежал на прикроватной тумбочке, я нажал на кнопку и с облегчением увидел, что телевизор послушался и погас.

– Спасибо, – сказал Низликин. – Каково предназначение этой комнаты?

– Кабинет.

Один из оперативников, из тех, кто не упустит возможность посмотреть, как живут богачи, с выражением крайнего недоумения на лице рассматривал стоящих на полках животных с крыльями ангелов и торчащими половыми членами. Это зрелище удручает лишь непросвещённых, а вообще эти зверушки – произведение искусства именитого и крайне неординарного французского дизайнера Филиппа Шторка, их мне удалось перекупить в Венеции за баснословные деньги и перевезти контрабандой в несколько партий в Москву. Коллекция символизирует наличие бессмертной души у млекопитающих, что, естественно, противоречит библейским канонам, но мне импонирует красивая история о том, что белочки, котики и бобры после смерти становятся премилыми ангелами и взлетают бок о бок с нами прямиком в рай. Возможно ли это? В чём тогда их предназначение пребывания в вечности? А половые члены у животных – это не просто красиво, но и символично: новая форма осмысления действительности, не меньше.

Сомневаюсь, что подобными вопросами задавался оперативник, вероятнее всего, он думал, что я извращенец-нонконформист с отвратительным вкусом или миллиардер-интеллектуал с претензией. Тут он, словно подтверждая моё умозаключение, скабрезно ухмыльнулся при виде детёныша выдры, покачал головой и с умным видом переключился на объёмный минималистический механизм, закованный в стеклянный параллелепипед. Ну, что думаешь об этом? Это он ещё не видел большое губчатое дерево или L’arbre gren deep on gebleu, чистое восхищение в моменте.

– Антон Павлович, вам необходимо проехать с нами в следственное управление. Можете позвонить и пригласить адвоката прямо туда, – вывел меня из размышлений голос Низликина.

– Так, давайте ещё раз, – моргнув, сказал я. – Кто выписал постановление?

– Следователь, то есть – я.

– Я думал, постановление на обыск может выписать только судья.

– Так неотложку выписали. Обычный обыск, да – дело судьи, а неотложный – значит, срочный – в рамках уголовного дела, которое возбудили несколько часов назад.

– Что за уголовное-то?

– Поехали, Антон Павлович, – мягко сказал Низликин. – Поедем спокойно, на служебной машине без всяких наручников. У вас тут запрещенки на полгода хватит, да ещё и… – он махнул рукой в сторону холла. – Картинки эти ваши.

– Хорошо, – вздохнув, сказал я. – Дайте только позвонить.

В 23.40 я позвонил Президенту.

Глава тридцать девятая. 2024. Михеич

Я лежал и разглядывал потолок своей любимой берлоги в Голиковском переулке, которую особо нигде не светил. Последнее время водил сюда только Светку, ну и ещё парочка бедняжек тут побывала. Настроением берложка сильно отличалась от нашего с Эллой особняка в четыре тысячи квадратов, где я ссал в золотой унитаз. Это была такая холостяцкая хата для любовных утех с большим джакузи посередине комнаты и зеркальным потолком.

– Только с тобой мне спокойно на душе, Свет, – повернувшись, я ласково потрепал её за щёчку. Щёчки у Светы были румяные, как у ребенка. Она вообще была такая светлая девочка, чистая и наивная, как и при первой нашей встрече в две тысячи шестнадцатом году.

В тот год мы с корешами взяли привычку собираться в грузинском ресторане «Казбек», том самом, возле Краснопресненской набережной. Она похожа на старую квартиру Авлабара, где ещё балконы такие, висячие. Этнически это не грузинский район, там много езидов, и, по сути, все воры старые оттуда, их там половина района было: Шакро молодой, дед Хасан, Тоточья, Лимон. В «Казбеке» мне было уютно, навевало воспоминания о прошлом. Сидим, короче, играем в нарды, я и Нахалёнок – мой семейник по Воркуте.

Подошла официантка, я заказал чёрный чай, а Нахалёнок – кипяток.

– Начифирился, – объяснил он ей. Света, а это была она, равнодушно пожала плечами.

Пока мы играли, она стояла около барной стойки и внимательно наблюдала.

– Сколько партий я проиграл? – спросил Нахалёнок.

– Пока три.

Нахаленок сверился со счетом и поперхнулся:

– Две же! Михеич, чего заливаешь?

– Чтобы тебя на**ать, чего непонятного.

Когда Нахаленёк вышел в туалет, Света сразу оказалась рядом со мной, как будто ждала этого момента:

– Это же нарды?

– Да.

– А в прошлый раз вы играли в домино, да?

Я попытался вспомнить прошлую посиделку: вроде, мы собирались с Гешей и Семёнычем, и каждый за себя рубились в закрывашку.

– Почему спрашиваешь?

Она вскинула голову и гордо сказала:

– Я тоже в домино играю. Меня дедушка учил.

– Хочешь сыграть, что ли? – хмыкнул я.

– Можно, – она улыбнулась и предупредила. – Только я очень хорошо играю.

– Ну, тогда я играть не буду… – притворно вздохнул я. – Стыдно мне женщине проигрывать.

– Да я вам буду поддаваться!

– Хорошо, раз настаиваешь… садись тогда.

Света встревоженно оглянулась:

– Только не здесь, мне же нельзя, я на работе, и закажите что-нибудь, пожалуйста, а то странно, что я тут так долго стою просто так.

– Скажи Мамии Джоджуа, что мы лясы точим.

– Кто это?

– Ладно, принеси ещё кофе мне, американо.

Через три часа у неё закончилась смена, и мы поехали на юго-запад, там была кальянная одного моего кореша. Когда она села в машину, то заметно задёргалась, поправила платье, которое и так прикрывало тощие колени, и рассеянно смотрела в окно всю поездку. Ромка с интересом пялился на неё через водительское зеркало.

– Чё, Ром. Ты в курсе, что, когда мы подвозим красоточку, ты вдруг начинаешь вести машину как Адам Козлевич? – я подмигнул, и Рома добродушно заулыбался.

– Исправлюсь, шеф!

Я мельком глянул на Свету, но её лица по-прежнему не было видно, даже не понять, слышала ли она нас.

– Ты чего, боишься?

– Нет, не боюсь.

Ехать оставалось минут десять. Пока мы ехали, я то и дело тыкал в стекло: вот мой ресторан, мой отель, мой клуб, а это мы с корешами магазин открыли. Ноль реакции, не впечатлило.

Когда мы прибыли, Света так рьяно открыла дверь, что чуть не вывалилась наружу, я даже подумал, может, она сейчас «ноги сделает», но нет, она подождала, пока я вылезу, и покорно пошла следом.

В заведении почти никого, но я всё равно выбрал столик за шторкой в углу, вытащил домино и рассыпал перед ней костяшки. Она довольно резво их перемешала и из разных мест выбрала семь штук. Я хмыкнул и накрыл ручищей целую горсть, одним движением отбросив ненужные.

Играла Света действительно хорошо, но ни разу не выиграла. Она даже как-то разозлилась, щёки у неё порозовели, пряди волос выбились из прически, но она не обратила на это внимания, а я впервые за долгое время залюбовался.

– Да как это у вас получается? Не понимаю… – пробормотала она, когда я в очередной раз показал ей пустые руки.

– Тебе сколько лет-то, Света?

– Восемнадцать.

– Вот-вот. А я только играю лет сорок.

Она упрямо поджала губы и не ответила. Через десять минут я сказал:

– Давай так, если сейчас я выиграю, поедешь ко мне.

– Хорошо.

Ну, я решил поддаться, хотя для этого мне пришлось незаметно схватить ещё три фишки, иначе проиграть бы всё равно не удалось.

Света округлила глаза:

– Я что, выиграла?

– Да. Счет не видишь что ль?

– Обыграла вас? Серьёзно?

Я притворился разозлённым:

– Серьёзно. Можешь ехать домой. Только фишки собери.

Она надула хорошенькие губки и принялась собирать костяшки, аккуратно переворачивая каждую тыльной стороной, и засовывать их в чёрный кожаный футляр. Футляр этот достался мне от отца, там, если его перевернуть, можно разобрать выцветшие от времени инициалы.

– А я не хочу домой.

Так всё и началось. Я узнал о ней очень много, прежде чем она поняла, что у нас всё серьёзно. Её ранимость просматривалась сразу же, но я смотрел и видел в ней красивую молодую женщину, грудь у нее маленькая, но зад был упругим. «Женская грудь должна вмещаться в мужскую ладонь» – с этим расхожим мнением я всегда соглашался, тем более у Светы были сиськи шлюхи: она не носила лифчик и из-за этого соски торчали под любым нарядом. Из-за контраста с обликом хорошей девочки эти соски привлекали внимание ещё больше. Чувствовалась в ней какая-то скрытая блудливость, которая меня пленила. Не люблю я женщин, в которых загадки нет, а в ней была, она прятала эту блудливость очень хорошо, так хорошо, что мне захотелось вытащить её на поверхность. Я видел её в движениях и походке. Остальные мужчины не замечали этого, но я-то знал, и это сильно цепляло, что аж не расцепить. Мы встречались долго по моим меркам, года три, и не афишировали отношения, но вскоре слишком многие узнали о нашем романе. Тогда я и понял, что ещё немного – и вляпаюсь. Я не любил её по-настоящему, иначе бы никогда не отдал, но она была мне небезразлична, потому-то я устроил так, чтобы она познакомилась со Старым, а потом развернул ситуацию так, чтобы она стала его женой.

– Ты представляешь, – говорила Света. – Лев очень грустит из-за Бёрна, даже встречался с его сыном. Боря же его зовут?

Я кивнул:

– Ну, в общем, он ему денег предлагал.

– Борька взял?

– Вроде нет… но он обещал позвонить ему, если понадобится помощь.

– Порядочный парень, а Бульд говорил – пидарас. Да у Бульда все пидарасы…

– Ну а какой он был, ваш Бёрн? Я его совсем не знала.

Я немного подумал:

– Он был настоящий и добряк на самом-то деле. Ещё он был самый красивый человек на свете. – Света улыбнулась, и я тоже за ней: – Да. Мы в последнее время так много проектов готовили, и вот как хреново всё повернулось.

Света молчала, не знала, что сказать. А что тут скажешь. Друг умер.

– Чёт мне выпить захотелось. Ты будешь?

Она отрицательно помотала головой:

– Нет, мне домой надо, а Лев сразу учует запах спиртного, сам-то он ведь не пьет.

– Ну, беги тогда. А я накачу.

Света встала с кровати и голая прошлась по комнате, подбирая разбросанные вещи, оделась, пригладила волосы, собрав их в хвост.

– Моя хорошая, ты ничего не забыла?

Я, не вставая, протянул ей обручальное кольцо. Она смутилась и быстро надела его на безымянный палец.

– Спасибо.

– Ну что ты, я стреляный воробей, – и про себя добавил: меня на мякине не проведешь.

Пока она одевалась, я налил себе солидную порцию коньяка, отхлебнул и прикрыл глаза.

– Знаешь? – послышался её голос. – Лёва мне подарил ещё один кабриолет.

– Стареет, – усмехнулся я.

– Стареет? Думаешь, в этом причина?

– А в чём же?

– Он меня любит. Даже очень, – похвасталась она.

– Любовь, детка, – это Господнее наказание…

Вообще, я во Всевышнего не верю, но боюсь. Именно поэтому, когда мама в станице пожаловалась, что ей некуда ходить молиться, я тут же отгрохал церковь.

– То есть, то, что ты меня любишь – это наказание?

– Нет.

– Значит, ты меня не любишь?

– Ну почему же не люблю? Зачем я тогда с тобой встречаюсь?

– Почему тогда не наказание?

– Вот вы, бабы, такие замороченные.

– Ты можешь мне сказать, любишь или нет?

– Это что-то изменит?

– Мне важно знать, понимаешь? Просто важно. Я ведь тебя всю жизнь любила. И замуж вышла только потому, что ты так сказал. А Эллу любишь?

– Не говори про Эллу, – сказал я и предупреждающе нахмурился.

– Вот! Ты ее любишь! Ты никогда со мной о ней не говоришь. То есть нам всё обсуждать можно, а её нельзя, да? Что вы все в ней нашли? Я просто не понимаю.

– Кто все?

– Ты и Лев!

Я залпом влил в себя стакан коньяка и встал. Подступила знакомая тупая ярость.

– Что. Ты. Сказала?

Кровь со спиртным прилили к голове, в глазах потемнело. Распаляя себя ещё больше, одной рукой я нашарил хрупкое плечо Светы и сдавил его. Её глаза широко раскрылись от удивления. Она ойкнула и тихо проговорила:

– Ты что? Мне больно.

– Что ты сейчас сказала?

Она попыталась вырваться и испуганно задышала. Случалось, она видела меня таким, нечасто, но бывало. Я помню, как однажды мы с ней поехали вдвоём на чемпионат Европы по футболу в Баку. Шло дополнительное время, и трибуны уже жили самостоятельной жизнью. У меня в руках был большой стакан пива, а Света потягивала колу из трубочки. Слева от меня плясал, прыгал и орал престарелый болельщик итальянской сборной. В лучших традициях макаронников он вёл себя как вонючий пёс, выкрикивал оскорбления, да ещё похабно косился на Светку. Может, сыграло то, что я болел за англичан, может, то, что я выпил уже четыре банки пива и был на кураже, но, когда он толкнул меня локтём, я подумал, что это намеренно.

– Охренел?

– Извини, – он приложил руку к груди, но так осклабился при этом, что я завёлся.

– Ты, пёс…

– Не понимаю.

– Ах, не понимаешь…

Я развернулся и с силой зарядил ему по морде. Светка закричала. Мужик непонимающе уставился на меня, помотал головой от удара и смачно харкнул в мою сторону. Густая харча попала мне на мокасин, секунду я смотрел, как она стекает с подошвы, а потом с рычанием бросился на него.

Старик оказался мускулистым и вцепился в руку, мешая мне наносить удары, поэтому второй рукой я хреначил его в голый бок, пока там что-то несколько раз не хрустнуло. От боли он заорал и ослабил хватку, следующий удар пришёлся ему по носу. Что-то животное и давно забытое проснулось во мне и не желало отпускать, я не дрался по меньшей мере лет десять, со мной всегда были пацаны из охраны, и я забыл, как жар раскатывается по телу, когда на адреналине мочишь кого-то по морде и с каждым ударом становишься всё более одержимым.

Остальные на трибуне быстро поняли, в чём дело, и уже через минуту (а мне-то показалось, что через десять) оттащили меня от старика. Жаль, а то я бы заставил его юшкой умыться. Жестами он показывал на меня, смотрел с ненавистью и лаял что-то нечленораздельное. Я схватил Свету за руку, и мы ушли, не досмотрев матч.

В отель ехали молча, меня всё ещё потряхивало от адреналина. В номере она быстро разделась и забралась под одеяло, не встречаясь со мной взглядом. Я развернул её к себе и стал ласкать грудь:

– Я не хочу заниматься любовью, – жалобно сказала она.

– А может, ты хочешь трахаться?

В её глазах я прочитал именно это, а ещё страх, смешанный с уважением.

Сейчас я видел то же самое. Напряжение между нами достигло предела, она с удовольствием покорялась физической силе и становилась беззащитной передо мной. Я весь напрягся и ощутил прилив возбуждения. Но это позже, я успею трахнуть ее потом. Сейчас нужно разобраться с Эллой.

– Не трогай меня, пожалуйста. Я просто нечаянно сболтнула.

– Говори, сука.

Я ужасно злился, что меня втянули в это говнище. Она рыдала.

– Бесполезно, – говорю. – Для меня женские слёзы, что лошадиный пот. Потеет, значит, работает.

– Михеич…

– А ну говори, а то я тебя ударю.

Она перестала вырываться и безвольно обмякла у стены.

– Мне кажется, у Лёвы с Эллой роман… Мне прислали сообщение.

Глава сороковая. 2024. Президент

– Я занимаю должность Президента Компании с 10 октября 1993 года и уже не раз выступал перед вами с важными объявлениями и предложениями, и сейчас одно из них. Прежде чем мы начнём совещание, я бы хотел, чтобы вы выслушали нашего уважаемого Вячеслава и просмотрели презентацию, которую наши аналитики готовили несколько недель. У Антона Павловича, к сожалению, сегодня нет возможности присутствовать, вместо него – Константин, его финансовый представитель.

Недоумение на лицах моих друзей и партнёров, сидевших в зале переговоров, говорило само за себя: такое происходило впервые за многие годы. Обычно заседания проходили в одном и том же формате – я собирал у руководителей подразделений актуальную информацию о работе их направлений, и после краткого анализа мы принимали решения о стоящих на повестке дня вопросах, но тут я решил углубиться в саму суть нашей работы.

– У нас никогда не было суперлиберальной атмосферы в Компании, мы этот тренд, как сейчас говорят, не приемлем.

– И правильно, – вставил Бульд. – А то работали бы у нас всякие девочки с зелёными волосами и трансгендерные лесбиянки.

– Да, это расхолаживает. Решения всегда принимали мы сами и, памятуя о том, что мера самостоятельности сильно зависит от должности, я попросил генерального директора Компании Вячеслава Маникеева подготовить презентацию, посвящённую последним восьми годам работы Компании. Подробную и честную презентацию о нашем текущем состоянии. Как сказал бы наш дорогой Классик: «Посмотрим программу “Итоги”».

Вперёд выступил красный от волнения Вячеслав, которому сильно давил на шею ворот плотно застёгнутой рубашки.

– Уважаемые акционеры, – начал он. – Индустрия, в который мы заняты, постоянно развивается благодаря креативным командам и компетентному менеджменту. Красивые здания, брендовые магазины – это всё лицевая сторона нашего бизнеса, но есть и другая. Речь о ежеквартальных доходах, ожиданиях акционеров, разработке стратегии и её реализации – то есть о том, что связано напрямую с управлением Компанией. Егор Анатольевич попросил меня дать чёткую характеристику наших текущих дел, и если резюмировать, то должен сказать: ситуация на сегодня не очень радужная, – при этих словах он ещё больше покраснел и задышал быстро и коротко, как рыба.

За его спиной включился прожектор, который высветил первую картинку, на ней был торговый центр «Нагатинская Плаза» – мы запустили этот объект в две тысячи четырнадцатом году.

– За восемь лет работы Компания построила и открыла всего девять новых торговых центров, хотя за предыдущие годы работы мы открывали порядка двух торговых центров в год.

Старый поднял палец:

– Я сильно извиняюсь, спросить могу? – Я кивнул. – Это естественно, так как мест для застройки больше нет, где нам в Москве строить?

– Абсолютно верно, – подтвердил Вячеслав, – поэтому за восемь лет мы только и делали, что ремонтировали, перестраивали и модернизировали уже имеющиеся объекты, что принесло нам определённую выгоду. Далее, мы активно вкладывались в новые проекты, типа самого большого фуд-холла в Европе, сетки эко-строительных магазинов, реконструкции двух кварталов в Хорошёво-Мневниках – это всё относится к департаменту девелопмента и не находится под управлением нашей управляющей компании. Некоторые были более или менее успешными, другие же предприятия полностью провалились, то есть здесь мы видим серьёзные убытки. Также история с пожаром в две тысячи тринадцатом году обошлась нам в копеечку.

Я мог бы добавить в этот список ещё и проект по строительству коттеджного посёлка «Бенилюкс Плюс», но это показалось бессмысленным, тем более что на дисплее уже замелькала печальная картина финансовых провалов Компании за последние годы. Красные цифры, жирнеющие на экране, угнетали и настораживали.

– Мир после коронавируса изменился, люди ушли в онлайн, и сама концепция торговых площадей должна измениться, а мы строим Башню, – Вячеслав подошёл к самому главному, – по старым образцам… Пока у нас есть какой-то бюджет, банковская поддержка, но если съедут сроки или в мире произойдет ещё что-то типа пандемии, кризиса, прорыва новых технологий, да что угодно, что подорвёт существующие реалии нашей экономики – то Компания может стать на грань банкротства.

В этот момент я пережил необыкновенное: моё сердце ухнуло вниз. Михеич округлил глаза:

– Как это?

– Увы, тщательный анализ финансовых отчётов показал, что в этом случае мы будем вынуждены объявить о банкротстве из-за неспособности платить по счетам и выполнять кредитные обязательства. Я бы не хотел это говорить, но сегодня многомиллионные расходы на строительство переходят в рисковый портфель, – Вячеслав жестоко разворачивал перед нами картину будущего. – Вспомните тот же кризис две тысячи восьмого года, когда обанкротились многие крупные девелоперские компании ввиду падения покупательского спроса, хотя банковские проценты не были снижены. Это естественным образом привело к катастрофическому разрыву.

– Башня Шредингера, – глубокомысленно заявил Михеич.

Все, включая Вячеслава, непонимающе посмотрели на него.

– Представьте себе, что вы купили на заводе грузовик кирпича, чтобы построить дом. Заплатили за него деньги и ждёте, когда привезут. Привезти должны десятого сентября, но вдруг пришла инфа, что генеральный директор вышел в окошко, менеджеры заводов сняли деньги со всех счетов и удрали в неизвестном направлении. Но так как на дворе ещё только пятое сентября, вы сидите и ждёте, а вдруг десятого грузовик с кирпичами всё-таки привезут. Может, и привезут, а может, и нет. Вот так.

– «Может, да, а может, и нет» нас не устраивает, – сказал Бульд и задумался.

Конечно, все акционеры знали, что Компания испытывает небольшие затруднения, но мы чувствовали себя относительно защищёнными – у каждого имелась хорошая подушка на случай неблагоприятных времён. По мере того, как Слава разъяснял, на каком мы свете, их нервозность превращалась в страх, ведь ещё никто и никогда не описывал ситуацию настолько реально. Сейчас всем стало ясно: если Компания пойдёт на дно, её не спасут никакие личные финансовые вливания. Тут в разговор вмешался я.

– Так, парни. Полагаю, Слава тут сильно сгустил краски, – я глянул на него, и он отвернулся. – Однако, даже если всё так, то это не приговор, а лишь предупреждение. Есть доходность гарантированная, а есть негарантированная, так вот, у нас второй вариант. Люди вообще любят цепляться за закономерности, но они – не знаю, к сожалению или к счастью – всегда выявляются постфактум и никак иначе. Пока вы перевариваете услышанное, озвучу вам ещё новость. – Я по обыкновению сложил руки за спиной и теперь мерил шагами переговорный зал, иногда бросая взгляд на своих партнёров. – Поступило предложение, и в свете новых реалий и геополитических событий я прошу всех высказаться и проголосовать. Помните наших любимых китайцев из Huon? Так вот, они в очередной раз выступили с предложением о покупке нашей Компании.

Услышав про Huon, все сосредоточенно закивали.

– Как вы знаете, они – многопрофильный инвестиционный холдинг, а в этом году обанкротился их главный конкурент, и теперь эта гигантская махина, аккумулирующая огромные площади, претендует на статус крупнейшего застройщика в Китае. В общем, занимаются они на самом деле тем же самым, чем и мы, но за эти годы достигли больших успехов.

Я поднял руки вверх, заметив устремившиеся на меня удивлённо-недоверчивые взгляды моих компаньонов:

– Я не берусь судить. Я основываюсь лишь на их финансовых показателях.

– Ну а что, – пробасил Михеич. Было видно, что само название Huon ему категорически не нравится. – Китай есть Китай, численность их о-го-го-го, естественно, и оборот компании о-го-го-го.

– Да, некорректно, – подтвердил Старый.

– Согласен. Далее. Позавчера они опять вышли к нам с предложением о покупке Компании.

– Да мы уже сто раз это обсуждали, – поморщился Бульд.

Старый пожал плечами, Михеич ухмыльнулся.

– Ну и что на этот раз?

– В принципе ничего, просто они заявили, что в этот раз готовы купить ее за шесть миллиардов долларов.

– Сколько? – не удержался Бульд. – Ты шутишь?

– Нет, не шучу. Думаю, что наконец пришло время это обсудить. Вы знаете, Компания для меня всё равно что дочь родная, и я никогда не думаю – «Я», а всегда – «Мы», но… – Тут я прикрыл веки и представил, как разрушается моя Башня. – Для меня наше консолидированное решение важнее собственных фантасмагорических амбиций. Я всегда считал себя разумным руководителем и хочу им оставаться и впредь, в связи с чем прошу не искажать картину и не подталкивать друг друга к удобным решениям.

Итак, ситуация в экономике патовая, а планы развития Компании напрямую связаны с Башней. Я ещё не читал ни одного прогноза на будущие годы, который вселял бы в меня оптимизм. Как минимум ближайшие пару лет я рассчитываю на небольшое падение результатов, потом пара-тройка лет стагнации, и только затем, возможно, нарисуются какие-то перспективы. Мы должны осознавать риски: восстановление потребует слишком много времени, и мы можем просто выдохнуться за это время и физически, и морально, и финансово. Китайцы же предлагают цену, которая сравнима с пятилетней окупаемостью нашего бизнеса в хорошие времена. Если мы все решим рискнуть – я буду рад, если вы примете решение продавать, я соглашусь без оглядки на прошлое. Есть о чём подумать…

– А что тут думать? У меня нет особых предпочтений, я предпочитаю миллиард долларов десяти долларам. Продаём, – безапелляционно заявил Бульд. – Есть наша рабочая жизнеспособная схема – семь лет окупаемости бизнеса. Нам предлагают купить по цене в три года окупаемости. Несложные арифметические расчёты: получим деньги, попилим доли, уедем за границу и создадим что-то новое вместе или поодиночке.

– Антон Павлович дал мне абсолютно чёткие указания на этот счет, – подал голос финансовый советник Классика. – Он голосует за продажу Компании.

Михеич задумчиво покачал головой.

– Естественно, надо брать во внимание тот факт, что после продажи вряд ли получится сохранить рабочие места для наших сотрудников. Китайцы заинтересованы в том, чтобы поставить своих людей на ключевые должности, – сказал я.

При этих словах лицо Вячеслава, которое уже приобрело свой нормальный оттенок, опять начало краснеть.

– Это было понятно, – сказал Бульд. – Здесь есть решение. Все мы люди, поговорим с топ-менеджерами, выплатим премиальные, хватит до конца жизни.

– Согласен, – коротко сказал я. – Ничего личного.

Тут в разговор вмешался Старый:

– Я просто не верю в то, что это говорите вы. Партнёрство – это не математическая формула, а Компания – это же наше детище, на которое мы пахали больше двадцати лет.

– Двадцать шесть, – пробормотал я. – Однако к бизнесу нельзя привязываться, это правило.

Старый не слушал и продолжал:

– Да, многие уехали. Бежали банкиры, бежали талантливые технари, владельцы недвижимости, промышленники, торгаши, юристы, общественные деятели. Да, сбежала и интеллигенция, но мы-то… мы не сбежим. Ещё и так подло оставив Компанию на растерзание китайцам.

– Ну, не перегибай, Старый, – поморщился Бульд. – Чего на растерзание-то. Азиаты отлично ведут дела, тем более это наши давние знакомые. Смотри, какого размаха они достигли на своей родине.

– Вот именно, – вмешался вдруг Михеич. – На ИХ родине, – он коротко кивнул Старому.

– Вы как знаете, – сказал Старый. – А я буду голосовать против. Я свою долю не продам и из России не уеду. Здесь мой дом. Вы вот в итоге – безродные космополиты: тут пожил, там пожил, и оказывается, дома-то у вас и нет. А я хочу, как и раньше, есть борщ с рюмкой ледяной водки, ездить в Суздальские бани, играть в домино, смотреть «Семнадцать мгновений весны» девятого мая и «Иронию судьбы» каждый Новый год. И да, я сраный патриот! Я считаю себя ответственным за судьбу наших менеджеров. Мы в ответе за тех…

Он поднялся и в полной тишине направился к дверям. Обернулся:

– Самое страшное – это то, как быстро человек меняет самоидентификацию. Я никак не пойму, как люди, которые выросли вместе, в одной и той же среде города Ленинграда, имеют практически идентичное прошлое, одинаковый культурный код, образование, даже шутки одни и те же на шестерых, вдруг обнаруживают совершенно несовместимые убеждения.

Он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь.

Я сел в лимузин озабоченным. Что-то не давало мне покоя. Проблемы наваливались одна за другой, в первый раз в жизни я нутром чувствовал, что проблемы эти не из разных дыр; они случились из-за одной промашки и теперь налипают друг на друга как снежный ком. Только вот где случилась эта изначальная промашка и кто её допустил – было непонятно.

– Куда едем, Егор Анатольевич?

– К Антон Павловичу, в следственный комитет.

– Понял.

Я вытащил трубку и увидел, что пришло сообщение от Ghostnet: «Едете выручать друга, господин Президент? Так не торопитесь. Взгляните на эти фотографии».

Чуть дрогнувшей рукой я нажал на стрелочку и загрузил снимки. На первом я увидел знакомый вагон развлечений Классика, тут и там стояли голые люди. Снимок был отличного качества, и я без труда мог, даже не приближая, разглядеть расслабленные лица присутствующих. «Так и думал, что все эти заверения в полной безопасности – ерунда. Делают фотки все, кто хочет», – безэмоционально подумал я.

На второй фотографии я увидел тощую девушку, она танцевала, запечатлённая в сильном изгибе, волосы касались пола. Она была полностью раздета, яркий свет бил ей в спину, и я отчётливо видел бёдра и профиль небольшой торчащей груди, окружившие её мужчины смотрели только на неё.

На следующем снимке круг сужался, один парень уже стоял довольно близко, он крепко сжимал её плечо, и она в предвкушении закинула голову. Я углядел Классика, который стоял чуть поодаль и внимательно наблюдал за происходящим, сложив руки на груди. Не было никакого сомнения, что в следующем ряду фотографий будет групповуха с участием по крайней мере восьми человек. Я уже не мог листать, потому что знал, кто эта девушка, очень хорошо.

Сердце дало о себе знать второй раз за день, рука затряслась, и я выронил телефон – на этих фотографиях была моя дочь.

Глава сорок первая. 2024. Бульд

Продолжить читать на другом устройстве: