Все их деньги: читать начало книги онлайн

Мы с Эллой договорились встретиться в четыре часа дня в одном из моих ресторанов на Фрунзенской набережной. Я выбрал безлюдный боковой зал, чтобы не быть ненароком замеченными, и сел на мягкий расписной диван. В ожидании я лениво размышлял о новой концепции завтраков в GANZA – «собери свой завтрак сам». В который раз убедил себя, что идея провальная: какого чёрта за три с половиной тысячи рублей наш гость должен думать, как бы ему соединить любимые ингредиенты. Он платит за результат работы команды повара – профессионала, который сначала получил специальное образование, потом долго и трудно работал: придумывал блюда, экспериментировал с продуктами и выдал лучшее гастрономическое решение из всех возможных. Я не понимаю, что может обычный гость? Взять омлет, каперсы, помидоры, накидать туда лосося и яйцо пашот?!

Когда Элла вошла, я почувствовал внезапное волнение, завидев знакомый силуэт, выгодно выделяющийся горделивой осанкой… А походка у неё была какая… О, от одной походки этой можно было бы сойти с ума. Я с обречённостью отметил, что и сейчас, после стольких лет знакомства и близости, она всё равно сумела вызвать во мне сильнейшее влечение, и даже рассеянная быстрая мысль о ней оказывала стимулирующее воздействие на всё тело. Конечно, в те моменты, когда я забывал о ней в периоды охлаждения, то чувствовал себя менее озабоченным, более расслабленным, но, должен признать, что в целом ощущал себя как человек, утративший какую-либо мотивацию.

Я встал и пошел ей навстречу, не дожидаясь, пока она подойдет к столику.

– Элла… – я обнял её, но она не сделала встречного движения, а только неловко притронулась губами к моей щеке.

Мы сели, и я с жадностью стал вглядываться в её спокойное лицо, пытаясь заметить присутствие хоть какой-то эмоции от нашей встречи, но она слишком хорошо владела собой. Она потеряла юношескую гибкость и слегка округлилась, но даже в своём зрелом возрасте была намного красивее, чем моя нынешняя жена. Во взгляде синих глаз читалась лёгкая усталость и непоколебимая уверенность в себе, не было этой молодой суетливости и задора, которые я привык видеть у Светы. Забавно, что Светкина тупость, которая в обычное время совершенно не раздражала, а даже казалась трогательной чушью, сейчас вдруг вызвала во мне острую неприязнь.

Элла сняла перчатки, обнажив тонкие запястья, увешанные золотыми украшениями. Всего одно её нетерпеливое, еле заметное движение рукой показалось мне невероятно эротичным, кроме того, я заметил среди остальных широкий, сплетённый из золотых нитей, браслет, который я когда-то подарил ей на день рождения. Интересно, она помнит, кто ей его подарил?

– Я тут заказал то, что ты любишь: салат с печёным лососем и суп с морским гребешком.

Она посмотрела на стол, на котором, кроме перечисленного, ещё красовалась дорогая бутылка шампанского, но никак не прокомментировала это стремление угодить ей. Воцарилась неловкая пауза, и Элла сказала:

– С днём рождения ещё раз! Ты нисколько не меняешься.

– Это ведь плохо, да?

– По-разному бывает, – тихий смешок. – В твоём случае нет, это совсем неплохо.

Сказанное можно было бы принять за комплимент, если бы только я не знал Эллу так хорошо. Она весело продолжала:

– Расскажи лучше, что новенького? Мы так давно не виделись.

– Что новенького… хм. Знаешь, я тут подумал, вот что интересно. При встрече люди спрашивают друг друга о том, «что новенького», «какие планы», о личной жизни интересуются только в том случае, если собеседник не состоит в длительных отношениях. И никогда они не задают вопроса: «Как твой брак?»

– Прости, что?

– Тебе не кажется это странным?

– Ты хочешь, чтобы я спросила: «Как твой брак?»

– Например. Или я могу об этом спросить.

– Меня эта часть твоей жизни не очень интересует, по правде говоря… Но если ты хочешь чисто гипотетически поговорить на эту тему, то я думаю, что этот вопрос вообще не имеет смысла.

Я изобразил удивление.

– Брак такая неотъемлемая часть жизни человека, что, можно сказать, это и есть его жизнь. И если брак твоего гипотетического собеседника неудачен, мы и так знаем про это, а если всё хорошо, то зачем тогда спрашивать?

– По твоей логике, тогда и про здоровье не надо спрашивать, ведь если оно хорошее, то и так видно. Но, однако, все спрашивают, – сказал я.

– Вообще-то про здоровье спрашивать бестактно. Кстати, именно по этой причине.

Я хотел сцепить пальцы на груди, но вспомнил, что по случаю дня рождения надел пиджак, а не свитер. Поэтому даже не стал пробовать натянуть прочную ткань на своей объёмистой груди и просто налил себе лимонад.

– А про что тогда тебя можно спросить?

Элла облокотилась на спинку стула.

– В контексте моего брака? – уточнила она.

– Например.

– Ты можешь спросить, что я считаю счастливым браком.

– Я это и так знаю.

– Да? Очень интересно… И что?

– Ты – одна из самых адекватных женщин, которых я когда-либо встречал, поэтому для тебя счастливый брак должен быть тем же самым, что и для меня.

Она расхохоталась, и моему взгляду открылись нежнейшие поперечные морщины на шее, которые она пыталась скрыть тяжёлым клетчатым палантином.

– У меня есть тонкая психологическая теория, я считаю, что у всех адекватных людей, вне зависимости от пола, логика приблизительно схожая, – сказал я.

– От тебя такое слышать мне раньше не приходилось. Раньше ты проводил более чёткую гендерную границу. Ты считал, что умный мужчина и умная женщина всё равно находятся на разных уровнях, в разных плоскостях. Естественно, в лучших сексистских традициях, сравнение было в вашу пользу.

– Старею, – не пошутил я. – Но ум – всё же, другое, там много факторов. Адекватность – это более независимая от пола категория, а идеальный брак – баланс интересов.

– Вот как? Очень общая формулировка.

– А зачем в таких случаях конкретизировать?

– А какой баланс интересов может быть у тебя и у твоей новоиспечённой жены?

Мне не удалось сдержать удовольствие, и, боюсь, оно явственно отразилось на моём лице.

– Я и не говорил, что у нас баланс интересов. А ты задала бестактный, по-своему же мнению, вопрос.

– Хитро.

– А то!

– Мы все знаем, что твоя жена – бывшая любовница моего мужа. Это снимает с меня хоть часть вины за бестактность?

Она прикинулась огорчённой.

– Все также знают, что ты моя бывшая любовница, так что давай не будем о бестактности. У нас с Михеичем один-один.

– Извини, я не хотела портить твой день рождения грубостями.

Мы говорили нервно-шутливо, и сами, наверное, не совсем понимали, сколько в этой дружеской перепалке настоящих эмоций и насколько тонкий лёд мы проверяем на прочность нашими многосмысленными репликами. Я решил не заходить в этом направлении очень далеко и вдруг сказал:

– Похороны Бёрна в среду.

Элла не ожидала такой резкой смены темы беседы. Её лицо не выразило ничего, и только потом она скривила губы, как бы собираясь плакать, но, пересиливая себя, встряхнулась:

– Я знаю. Что тут сказать, это очень тяжело. Бедные дети, правда? Я звонила Борьке, он так подавлен.

Она рассказала, что Артём немного общается с Борей, пытается его поддержать, даже пригласил в гости. Мальчик очень вырос, очень симпатичный и очень похож на Диму и внешне, и по характеру. Только у самого Тёмы тоже не всё гладко: Михеич потихоньку включает сына в бизнес, но неудачно: «Артём уже хочет принимать самостоятельные решения, а Михеичу это не нравится». Мальчику всего двадцать три года, и он всё ещё очень строптив.

– Мы в двадцать три уже имели свои бизнесы.

Я часто любил вспоминать об этом в контексте обсуждения успехов, а точнее, отсутствия успехов у наших детей.

– Что уж говорить, вы были совсем другие, я прекрасно помню. Это новое поколение… в них столько непосредственности!

– Ты очень вежлива. Это инфантильность и отсутствие амбиций, поиски точек комфорта. Они жили с ожиданием богатства и привилегий. Только это ни к чему не привело.

– Тебе лучше знать, у тебя молодая жена.

– Ей двадцать один, – зачем-то сказал я и потом продолжил: – С молодыми веселее. Света, например, постоянно снимает ролики и выкладывает их в социальные сети.

– О, как интересно, – Элла смотрела на меня открытым и честным взглядом. Поскольку мне было не совсем понятно, сколько в этой реплике процента едкой иронии, я решил никак не комментировать её замечание и вернулся к теме:

– А ты помнишь, как мы свечки возили в Белоруссию, зарабатывали, как могли. Столько лет прошло…

Элла отрешённо ела суп с гребешком.

– У тебя грустные глаза, – сказал я.

– Когда живёшь с авторитарным человеком, у тебя всегда будут чуть-чуть грустные глаза.

– Ты что, всё ещё хочешь быть со мной? – как бы между делом спросил я.

– С чего ты это взял?

– Неужели не хочется быть более желанной, чем двадцатиоднолетняя девушка?

К моему некоторому облегчению Элла искренне рассмеялась:

– Нет, на это ты меня не купишь!

Я тоже разулыбался:

– Я знал, что не сработает.

– Мы всю жизнь играли с огнем, Лев, – она посерьёзнела.

– Это не мы, это у нас любовь такая.

Глава двенадцатая. 2024. Михеич

В коридоре главного управления МВД России гулким эхом отдаются шаги двух пар спешащих ног. Мои – уверенные и энергичные, пошаркивающие – Виктора Давидыча. Он подволакивает ногу, а я пружиню. Стопа чувствует, как она отталкивается, а не просто наступает на землю. Не знаю, может, кстати, он и Давидович, но запомнился мне тринадцать лет назад так, через «ы». Веет от него каким-то «кавказом», в хорошем смысле слова.

Мимо нас по коридору прошли двое ментов, у каждого ствол, каждый просканировал меня взглядом. Фабрика троллей, ё-моё. Идите, идите, виляйте задницами как фуры на Волоколамском шоссе. Сколько я их видел, когда основная бойня в 90-х только начиналась… тысячи. Теперь имена определённых людей звучат в Москве совершенно официально, в том числе и моё. Все всех знают. О, как давно я не выжимал свободный ход спускового крючка.

Мы вошли в кабинет, и Давидыч запер дверь. Дела у моего ручного мента идут как нельзя лучше. Ничего себе, собачья будка.

– Богато, Давидыч, – сказал я. – Молодца!

– Стараемся, Михал Михалыч, что ещё остаётся?

– Нет, серьёзно, когда хорошо, я так и говорю, «хорошо», без обиняков.

Давидыч подошёл к столу и взял бумаги. Я давно его раскусил, мужик он твёрденький, не относится к тому типу мусоров, что могут бесконечно калякать.

– Садись, – сказал он. – Тут по Бронштейну вся информация.

Это я проигнорировал – лучше постою, всё равно ненадолго.

– Им заинтересовался мой непосредственный босс, сам понимаешь, из-за чего…

Я понимал. Его босс наслышан о Президенте и его «провластных хотелках». Наверняка он также знал, что наши шансы на эту должность довольно высоки, об этом знает вся верхушка. А на хрена ссориться с новым мэром?

– Какой он мужик, новый начальник полиции?

Давидыч весь скривился:

– Какой-какой, упёртый баран. Ему не нужны деньги! Не даёт развернуться.

Знаю я таких упёртых… Когда человек говорит, что ему не нужны деньги, значит, ему нужны очень большие деньги.

– Такие люди, как Бронштейн, редко уходят из жизни своей смертью. Дело могло быть громким: ночная авария, неработающие светофоры, пропавшее завещание и снятые со счетов деньги… При таком раскладе вы все были бы в списке подозреваемых.

– Хватит ходить вокруг да около, Давидыч. Сейчас, что?

– Да ничего. По Бёрну огромное количество административок за превышение скорости при езде на мотоцикле, в день аварии в его крови был найден алкоголь, в незначительном, но запрещённом для езды количестве.

– Пьяный, значит, – понял я. – А со светофорами что?

– Вот отчёт Ермолова из уголовного розыска. Его-то и напрягли сбои. Смекнули, что на всём участке перебои электричества, проверили – и точно. Ну и по пропавшему завещанию – голяк. Поиски родственников ничего не принесли, откуда вообще известно, что оно когда-либо существовало?

– Завещание меня не интересует, главное, что Бёрна нашего никто не тронул. А если сам… судьба идиота всегда предопределена. – Я достаю из кармана айфон. Просматриваю новые сообщения.

– Бонус хочешь? – спросил Давидыч. – Личные деньги со счетов на следующей день после смерти снял двадцатипятилетний сын погибшего Борис Дмитриевич Бронштейн.

Я хмыкнул, а Давидыч кивнул:

– Вот тут залёт, статья сто пятьдесят восьмая – кража, мошенничество ещё можно приплести.

– Так это же папаня его, не мог, что ль, деньги снять?

– Нет. Только через полгода, когда вступит в права наследства. Что делать-то с пареньком?

– Можем замять, Давидыч? Сами с мальцом разберёмся.

– Можем, Михеич, отчего не можем, – закивал он. – Мы же не звери, в конце то концов… всё понимаем. Ошибся парень, горе у него. Давай ещё к нашим баранам. Что там у тебя с Южным рынком? Я вздохнул и сел в красное бархатное кресло.

Глава тринадцатая. 2024. Классик

Время приближалось к одиннадцати, и в офисе было живенько: сотрудники вносили в кабинет Президента стулья после реставрации и разносили кофе. Сладкая парочка, Бульд со Старым, эмоционально разговаривали, стол Президента пустовал. На столе лежала Тетрадка, вот бы заглянуть в неё одним глазком, может быть, и попалось бы что-то интересное? Вообще-то брать её не воспрещалось, но как-то исторически сложилось, что Тетрадка находилась исключительно в президентских руках.

Я приготовился занять своё место за дисплеем. Коллекция плакатов украсилась новой фотографией, сделанной на вечере презентации, теперь на экране красовался Президент под ручку с мэром Москвы. Я сел и задумчиво уставился на неё. Слайд сменился – теперь наша общая фотография с того же мероприятия. В этом сером костюме выгляжу тощей воблой, – с неудовольствием отметил я.

Президент вошёл в свой кабинет стремительно, поднял для приветствия руку. Как всегда собран, как всегда официален. За ним вальяжно ступал Михеич.

– Парни, давайте обсудим пару вопросов, есть ещё десять минут до прихода Бори, с ним мы сегодня должны пройтись по процедуре покупки его доли.

Когда-то я подумал, что назвать кота Борькой всё равно, что назвать ребёнка Капитошкой. В этом чувствуется особое извращение, попрание устоев. Как только я это понял, так сразу кота Борей и назвал. Поэтому, когда настоящий Боря Бронштейн открыл дверь офиса, я почувствовал себя настоящим кошатником.

– Борь, заходи, – приветливо махнул рукой Президент.

Мальчик неуверенно вошёл, кивнул, ойкнул, что забыл закрыть дверь, рванул к ней обратно, тихонечко прикрыл, извинился. Подошёл ко всем нам и, немного суетясь, пожал каждому руку.

– Как дела? Как мама? – обратился к нему Бульд.

– Спасибо, спасибо, мама нормально, дела тоже нормально.

«Нормально» – любимое слово молодёжи, интересно, что они в нём нашли: безликое слово, мёртвое. Боря принарядился, наверняка надел свой самый что ни на есть парадный костюм, ему шло, в самом деле. Готов поспорить, что он пришёл сюда, помня о том, чей он сын; знал, что в эту самую секунду является представителем своего отца, его продолжением, и, совершенно точно, боялся сплоховать.

Президент указал Боре на место прямо напротив своего, и маленький человек сел почтительно, понимая, что ему оказана честь. Он ужасно был похож на Бёрна: те же курчавые волосы, маленький нос, небольшие габариты, только взгляд не отцовский, а как у испуганного чижика. По обыкновению я мельком заглянул под стол: его штанина задралась, и я увидел, что Борька надел непропорционально большие ботинки.

Мы начали непростой разговор. Точнее, говорил Президент, изредка вмешивался Бульд, мы со Старым и Михеичем торжественно молчали, преисполненные чувством собственного достоинства. Делать то же, что и другие, давно стало моим инстинктом.

Президент говорил в своем привычном стиле. Стиль этот подразумевал, что главу Компании перебивать не следует, можно покачивать мерно головой, в такт его тягучей убедительной речи. Я наблюдал за Борькой и думал, что для него мы наверняка выглядели высокомерными олигархами, гордецами, напыщенными коммерческими магнатами. На фразе: «Мы выкупим твою долю по стандартной цене, всё посчитаем, не волнуйся», – Боря насторожился и скинул с себя наваждение:

– Меня отец к такому не готовил. Откуда я знаю, что вы не хотите меня обмануть?

– Твой отец был нам большим другом, – сказал Бульд.

– А если вдруг бы я захотел попробовать себя в качестве акционера компании? У меня есть выбор?

– Естественно, есть. У нас на первом месте моральные обязательства перед Бёрном. У тебя есть законное право войти в совет акционеров. Я думаю, мы можем это обсудить, правда, господа? – сказал Президент и по очереди посмотрел на каждого из нас. Моё сердце наполнилось к нему глубоким уважением. – Только самому принять решение мало, ты должен просчитать риски и осознать всю его серьёзность. Это же не просто доля в бизнесе, понимаешь? У твоего отца достаточно внушительный процент с правом голоса, правом принятия решений и всеми вытекающими из этого… Ты должен будешь продолжать его дело, без праздников и выходных, строить его мечту, жить его мыслями, партнёрствовать с его друзьями. Его желания должны стать твоими желаниями.

По Борькиному лицу заскользило неудовольствие, – кажется, он не хочет считать нас своими друзьями, не хочет жить мечтой отца и работать без праздников и выходных, – подумал я, улыбнулся насколько мог сочувственно, и в очередной раз восхитился Президентом, – сколько ума! Интересно, если бы мне сказали такое в его возрасте, о чём бы я думал?

Президент всё говорил:

– Мы последние крупные фигуры этого бизнеса. Придёт время, и наши дети сядут с тобой, рука об руку, вы пойдёте дальше, продолжать дело ваших отцов. Я Сашку готовлю к этому, мой дорогой друг Михаил Михайлович тоже вводит Артёма в дело – Михеич при этих словах выпятил грудь вперёд:

– Нескоро! Я ему так и говорю: «Нет в списке “Форбс” – *издуй на работу!»

Никто не засмеялся. Хотя мне было смешно.

– Настанет момент, когда руководство компании поменяется, и никто не знает, как будут распределены роли, какие будут дивиденды. Никто не знает, когда уйдет каждый из нас, волею случая твой отец оказался первым, и ты повзрослел быстрее остальных, теперь, когда они займут свои места за этим столом, ты будешь среди них старший. Понимаешь, что я хочу сказать?

Я понимал и восторгался им. Сколько такта.

– Понимаю, дядя Егор, – сказал Боря.

Тут заговорил Бульд:

– Ты должен знать, что никогда ты не будешь для нас таким же, как твой отец. Ты здесь будешь самым младшим. Ты никогда не сможешь встать в позицию. Ты будешь самый неавторитетный среди нас.

Бульд действовал прямолинейно, и в этом тоже проявлялся особый стиль.

– И это правда, – согласился Президент. – Если ты так поступишь – это будет невероятно сложное, но достойное решение, и мы тебя в нём поддержим. Но есть ещё кое-что, Михаил Михайлович, расскажи.

Михеич весь подобрался и важно загудел:

– Мы не обвиняем тебя, я бы и сам по молодости, по глупости, поступил бы так, как ты, но вот ты снял с отцовского счёта деньги после того, как он умер. На что ты рассчитывал?

Ого, этого я не ожидал. Смачные козыри у Президента с Михеичем! Я уставился на мальчика, он молчал, а Михеич говорил:

– Это уголовщина. Причём нехило так можно залететь, кража-то в особо крупном размере.

– Так это же папа мой… Он мне сам дал все пароли, честное слово!

– Мы верим, – сказал Президент. – Только это совершенно неважно. Ты должен был официально вступить в наследство, а сейчас это всё превратилось в большую проблему.

– Что мне делать? Что-то ведь можно сделать? Я же не могу идти в тюрьму… мама останется совсем одна, она и так уже без отца! Это её убьет.

– Не можешь, – согласился Бульд. – Поэтому у нас есть для тебя обоюдовыгодное решение: мы выкупаем твою долю и отмазываем тебя от статьи – больше никаких проблем с законом! Получишь деньги, много денег, будешь вкладывать их на своё усмотрение, сам себе хозяин: захочешь – начнёшь собственное дело, захочешь – положишь в банк под проценты. Это будут не наши общие деньги, они будут твои собственные. Если спросишь меня, то я считаю, что для тебя это идеальный вариант.

– Вы тоже так думаете, Антон Павлович? – неожиданно обратился ко мне Боря.

– В принципе, да, – сказал я, и это прозвучало с самоубийственным сладострастием.

Мы были приветливы и вежливы, но при этом он наверняка чувствовал, что за показным равнодушием и отстранённостью скрывалось стремление побыстрее выдавить его из этого кабинета, из нашей Компании. Я вспоминал, как Бёрн брал Борьку к себе на работу, и он с огромным интересом наблюдал, как тут всё работает. Ему хотелось всё знать!

– На самом деле я принял решение, ещё до того, как сюда пришёл, – сказал Боря.

Президент вопросительно посмотрел на него, но я-то знал, что он тоже уже давно всё понял.

– Нам сложно будет найти общий язык, – продолжил Боря. – Мы из разных поколений, я всегда буду чувствовать себя здесь лишним. Всё, что касается папы, для меня сложно, я не всегда его понимал, не всегда знал, о чём он думает… Поэтому, как вы и сказали, нам лучше разойтись.

Пелена слёз, видно, что ему больно, что ему тяжело.

– Я сделаю так, как вы меня просите, и буду вам благодарен.

«Боже, он совсем не глуп», – поразился я.

– Спасибо тебе, – сказал Президент. – Тогда решено. Я приглашу юристов на следующий понедельник, мы подпишем бумаги. Тебе точно не надо ещё раз обсудить это с матерью?

– Нет, она уже поддержала меня.

Боря встал и пожал всем нам руки. Будет ли у него чувство, что он обокраден, обделён? Поймёт ли он, что мы в очередной раз воспользовались ситуацией? Будет ли об этом думать?

У двери мальчик обернулся:

– Совсем забыл. Я нашёл в папином кабинете это. – Он протянул Президенту потрёпанный блокнот в чёрной кожаной обложке.

– Его дневник, записи из жизни. Я пролистал, но, думаю, вам будет интереснее.

– Спасибо.

Президент бережно взял блокнот.

– Он даже не сопротивлялся, – сказал Бульд после того, как Боря ушёл.

Глава четырнадцатая [1991. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: Запись про то, как полезно смотреть телевизор]

– Парни, началось!

Старый бросил карты и резво вскочил со стула, Бульд красноречиво взглянул на меня, и мы втроём перешли из кухни в гостиную. Там уже в кресле перед телевизором сидел Егор. На экране по красной ковровой дорожке под торжественные звуки труб поднимался на сцену Борис Николаевич Ельцин в синем костюме и красном галстуке.

– Ну, чисто пионер, – восхитился Бульд.

– Он и есть пионер, – ответил Егор. – Ему предстоит строить новую страну.

«Граждане Российской Федерации, клянусь, при осуществлении полномочий Президента Российской Советской Федеративной Социалистической республики, соблюдать конституцию и законы РСФСР, – доносился из динамика зычный голос, – …и добросовестно выполнять возложенные на меня народом обязанности».

– А мне всегда Ельцин нравился, – зевнув, сказал я. – Хотя на самом деле всё равно кто, лишь бы не коммунисты.

– Есть такая старая московская традиция – за всю страну решать, кого ей в президенты, – сказал Классик.

– Да уж.

– А он вообще откуда, московский?

– Да нет, откуда-то с Урала.

– Смотри, а Горбачёв со Ставропольского края, – заметил Бульд. – Из глубинки лезут все в номенклатуру.

– Слышали анекдот про Михаила Сергеевича? Типа он приехал в Ленинград, шутит: ну, как живёте, товарищи? – Хорошо живём, – шутят в ответ колхозники, – засмеялся Старый, но никто юмора не оценил.

Бульд продолжал гнуть своё:

– Амбиций, похоже, у них больше. Ни при коммуняках, ни при новой власти, смотрите, питерских и московских особо не видно.

– Да, да, – с расстановкой ответил Классик. – Что коменданты в общаге, что старосты групп… Все понаехали.

– Ну, нас-то политика особо не интересует, главное, стать богатыми. А если станем, то и политиков ручных будем иметь, – сказал Бульд. – Помнишь, как в «Крёстном отце»?

– Ага… – Старый не помнил, но добавил. – Теперь будем зарабатывать. У меня хорошие отношения с замом Собчака.

Я решил их подколоть:

– Не хотел бы я жить в стране, которой вы будете управлять.

– Чего это? – одновременно вскинулись Бульд и Старый. – Ты бы жил в шоколаде!

Я смотрел на нас и думал, неужели мы когда-то изменимся? Понятное дело, уйдёт румянец со щёк Бульда, мои кучерявые волосы поседеют и поредеют, возможно, даже мускулистые руки Михеича усохнут, но других изменений попросту не может быть. Мы навечно останемся друзьями, готовыми прийти друг к другу на помощь, умными и весёлыми, самыми лучшими.

А Ельцин тем временем продолжал: «Достойная жизнь не даруется свыше и не наступает сама собой. К ней невозможно прийти, построившись в колонны и слепо выполняя приказы сверху».

– Хорошо начал, кстати, – сказал я.

– Главное, чтобы плохо не кончил, – добавил Классик и сощурился.

Старый усмехнулся:

– Эх, влажные мечты оппозиции.

– А зачем мы это смотрим, а? – не унимался Бульд, которого подмывало продолжить игру. – Посмотрели и хватит. Его и на кухне отлично слышно.

Егор просмотрел всё выступление молча и только в конце сказал:

– Я тоже буду президентом, парни.

Глава пятнадцатая [1994. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: запись о необходимости договориться на берегу]

Когда шестеро разнохарактерных людей начинают работать в плотной спайке, они начинают ссориться. Мнения стали расходиться по любым, казалось бы, даже самым очевидным вопросам: открывать второй буфет на ярмарке или нет, нужен ли дополнительный туалет для посетителей, ужесточать ли арендную плату? У каждого было своё видение, и никто не уступал. Последнее время стало очевидно, что позиция формируется не из созидательных намерений, а больше в ней всё же нарциссического и тщеславного. Грубо говоря, это была драка не за результат, а за иерархию в структуре.

– Я – против, – говорил Старый.

– А я – за, – упрямо отвечал Бульд.

– По первым двум пунктам – против, за последний голосую, – настаивал я.

– Я вообще считаю, что ничего из этого нам делать не нужно, – говорил Президент.

– Как? Нужно всё, – отвечал Михеич.

Простым голосованием ничего не решалось. Задачи, требующие быстрых решений, накапливались и росли по мере развития бизнеса, ссоры переходили в затяжные схватки.

Бульд со Старым не разговаривали уже неделю после того, как один из них назвал другого малоразвитым кретином, а второй ответил, что ему надо работать в патологоанатомическом отделении, потому что работать с людьми ему нельзя категорически. Я был согласен с обоими.

У всех шестерых было хорошее советское образование, но при железном занавесе информации катастрофически не хватало. Что такое экономика, дипломатия, бизнес?.. Каждый из нас понимал это смутно и по-своему. Мы были вольными актёрами, разыгрывавшими собственные спектакли. Все знания по данным вопросам ограничивались содержанием сцен «Крёстного отца» и «Однажды в Америке» – библиям развивающегося российского капитализма. Старый, уже неделю не появлявшийся на собраниях, позвонил Президенту:

– Есть такая народная мудрость: нельзя делать бизнес с друзьями. Не будет ни бизнеса, ни дружбы.

– А, по-твоему, с кем его надо делать? С врагами? – ответил Президент. – Нет, Лёва, только с друзьями и можно что-то построить. Если между людьми возникают конфликты, то именно эти конфликты и служат нам для обретения зрелости и независимости. Всё, что надо, это корректно подойти к вопросу.

– Невозможно!

– Есть идея. Давайте снимем квартиру, засядем там и всё пропишем основательно и по пунктам.

Квартиру сняли на двое суток. Классик принёс три бутылки коньяка, а мы притащили с собой толстую тетрадь. Когда все расселись, слово взял Президент.

– Парни, мы стоим в начале пути, но некоторые моменты надо успеть проговорить на берегу. Все вы хорошо знаете моего отца и наверняка помните его оригинальную манеру рассказывать тосты притчами. Как-то раз на дне рождения одного своего товарища он рассказал притчу, которая мне запомнилась и которой я хочу с вами поделиться:

– Однажды жил в глухом лесу одинокий старец. И не было у него никого на всём белом свете.

Как-то раз глубоким вечером он услышал стук в дверь. Старик спросил:

– Кто там?

– Это твоё богатство.

Но старец ответил:

– Были времена, когда я был сказочно богат, но это не принесло мне никакого счастья.

И не открыл дверь. На следующий день постучались вновь:

– Кто там? – спросил он.

– Это твоя любовь!

Но старец сказал, что он был любим и сам любил безумно, но и это не принесло ему счастья! И опять не открыл дверь.

На третий день к нему снова постучали.

– Кто там? – спросил старик.

– Это твоя дружба! – услышал он в ответ.

Старец улыбнулся и открыл дверь. Тогда вместе с дружбой к нему в дом, держась за руки, вошли и богатство, и любовь. Удивлённый старец вскричал:

– Как так? Я ведь пригласил только дружбу!

Тогда вошедшие ответили ему, что только вместе с дружбой к людям приходят и любовь, и богатство.

Классик всё это время осторожно разливал «Васпуракан» по стеклянным стаканам, методично сверяя количество налитого, но слушал внимательно, изредка приподнимая брови.

– Слишком идеалистично, – изрёк, наконец, Старый.

– Да ладно тебе, это же жанровая специфика, притча и должна быть идеалистичной, – прокомментировал ситуацию Классик.

– Поучительно, – вмешался Бульд. – Мне нравится, и в целом согласен.

– Не совсем верно, – не унимался Старый. – Я мог бы привести аргументы, доказывающие обратное.

– Ты никогда не был молодым, ты сразу родился старым, – неоригинально пошутил я.

– Давай, Старый, вещай!

– Ну, во-первых, непонятно, почему дружба должна привести за собой любовь, где связь? Во-вторых, этот старик был любим и любил безумно, но счастья ему это не принесло, как так?

– Разные бывают ситуации. Может, например, девушка, в которую он был взаимно влюблён, принадлежала другому или типа Джульетты какая-нибудь фифа, они тоже были влюблены, да несчастны и вообще все умерли.

– А если ты кретин какой-то, то и любовь тебе ничего хорошего не принесёт, – сказал Михеич.

Старый кинул на него злой взгляд:

– Я не спрашиваю, почему ты такой кретин, я спрашиваю, зачем ты такой кретин?

– Ты мне? – удивился Михеич.

Он не ответил, а я размышлял вслух:

– В принципе, если у тебя друзья есть, значит, ты годный мужик, и любовь найдёшь.

Классик хохотнул:

– Среди друзей.

– Бременские музыканты что-то не были особо богатыми…

– До тех пор, пока не поимели принцессу, – сказал Классик. – Предлагаю выпить!

Через двадцать минут споров о важном, мы засели за написание важного корпоративного документа, который, опять же не без прений, решено было назвать официально «Правила взаимоотношений между партнёрами». Президент встал и торжественно спросил:

– Есть ли у нас в команде «Человек-без-которого-всё-рухнет»?

Мы озадаченно переглянулись, и он удовлетворённо кивнул.

– Один из высших принципов нашей совершенной иерархии – это индивидуальность. Мы все разные, и в этом наша сила. Поэтому в первую очередь нужно выделить, в чём наши сильные стороны и, соответственно, кто за что может отвечать.

– Проще пареной репуси, – сказал Классик.

– Президент у нас самый трудолюбивый. Нет сомнений же, да?

– Никаких! Настоящий трудоголик.

– Михеич – самый крутой.

– Вот это точно.

Круглое лицо Михеича разошлось в довольной улыбке:

– Помните, ребят, как я гранату в семидесятых годах кинул в отдел милиции?

Президент с Бульдом заговорщически переглянулись. Брешет Михеич, как пить дать… Вы представляете гранату кинуть в семидесятых? Колошматили бы так…

– Старый, ты самый справедливый!

Старый разулыбался и в знак согласия склонил голову.

– Это означает, что в конфликтах ты будешь третейским судьёй, – сказал Бульд. – Охота тебе?

– Почему бы и нет! Легко быть объективным, если ты не заинтересован.

– Классик – самый мудрый.

– Я бы сказал, самый начитанный, – парировал Классик.

– А ты, Бёрн, ну ты – самый умный, – сказал мне Старый. – Так исторически сложилось.

Я был с этим согласен, хмыкнул и залпом опорожнил стакан.

– А я тогда кто? – Бульд нахмурился.

– Ты…

Повисла напряжённая тишина: Бульд ни в коем случае не мог быть хуже других.

– Ну, он самый лучший, парни, – сказал Президент.

– Это подходит! – обрадовался Бульд, обстановка разрядилась, и все зааплодировали. Старый хлопнул Бульда по плечу.

– Давайте всё-таки говорить не друг о друге, а друг с другом. Что мы хотим от этих правил? – спросил я. – Я слышал, что команда, состоящая из среднестатистических профессионалов, которые следуют установленной системе, в ста процентах случаев оказывается более продуктивна, чем объединение ярких личностей, не следующих чёткому плану… Поэтому надо постараться прописать какие-то универсальные принципы что ли, которые будут актуальны и тогда, когда нам стукнет пятьдесят.

– Когда тебе стукнет пятьдесят, а нам тридцать семь, – пошутил Бульд.

– Я обожаю тебя за твоё остроумие, – парировал я.

– Парни, я считаю, что надо сделать так, чтобы любые деловые и стратегические решения, которые нам придётся не один раз принимать, были не твоими, моими или бульдовскими, а нашими, вытекающими из процесса.

– Звучит как то, что нам надо, – согласился Старый.

– Первое правило – самое главное.

– И какое?

– Не спорить с Бульдом.

Все заржали.

– Нет, а серьёзно?

Первое правило гласило: «Не разводить партнёров». Второе: «Не ставить личные интересы выше интересов Компании». Третье: «Открыто и честно высказывать свою позицию, основываясь на пункте номер два». Четвёртое: «Всегда двигаться вперёд, даже если начинает казаться, что двигаться некуда». Пятое: «Всё проговаривать».

– Как насчёт всяких там западных правил типа «не заводить отношений на рабочем месте»?

Повисло молчание.

– Да в задницу такие правила! – за всех ответил я.

После двух дней прений и двадцати бутылок коньяка мы покинули квартиру в приподнятом настроении. Почти все вышли из парадной, только Президент долго копался с замочной скважиной. Крепко зажав подмышкой «Правила взаимоотношений», которые расписали аж на шестьдесят четыре пункта, он повернулся к Бульду, сжимавшему в руках пустые бутылки:

– Я уверен, у нас всё получится.

И они вышли на улицу, в холодный ленинградский двор-колодец.

Глава шестнадцатая. 2024. Старый

К приходу Бульда всё уже было накрыто. Трапеза в моём доме – событие незаурядное, ведь я считаю себя человеком, искушённым по этой части: много внимания уделяю званым обедам, которые устраиваю время от времени.

Мы располагаемся на веранде, раскинувшейся на втором этаже просторного дома, приобретённого мной в тот же год, когда компания впервые показала миллионный оборот. Идиллический интерьер во вкусе восемнадцатого столетия привольно сочетается с кухонными девайсами для профессионального приготовления: помпейская дровяная печь, куполом уходящая в потолок, разнообразные грили, тандыр, теппан, мороженица… и тут же стёршийся ковёр на полу, чайный лакированный столик английского мастера, деревянное бюро с фасадом из флорентийской мозаики, жёлтые оконные занавеси с маленькими задастыми пастушками.

На кухне гремят посудой несколько поваров, каждый силён в своём: кто-то готовит потрясающий плов, кто-то шикарные террины и нежнейшую фуа-гра, а кто-то отлично разбирается в тонкостях молекулярной кухни. Такое разнообразие нужно для того, чтобы гости ненароком не заскучали.

Особое внимание я уделяю сервировке. Надеюсь, не только меня завораживает это количество, этот потрясающий ассортимент посуды. У меня есть всё: от классических фарфоровых сервизов до современных и авторских. Важны и цвет, и фактура. Согласитесь, одна и та же еда по-разному выглядит, подай её на фарфоре, стеклокерамике или на богемском хрустале. Кроме того, у этих материалов ещё и разные температурные свойства, что по-особенному отражается на вкусовых качествах. Цвет сервиза тоже важен. Порой я замечал, что даже, казалось бы, такой простой напиток как горячий шоколад, поданный в посуде разного цвета, окрашивается неповторимыми оттенками вкуса. В белой чашке тягучий шоколад имеет более терпкий вкус, тогда как в синей посуде он приобретает фруктовые нотки, а в красной – становится слаще.

Согласно заведённому порядку, мы обедаем семьёй каждое воскресенье в шестнадцать ноль-ноль. Часто приходят родители и близкие друзья, на сей раз должен был подъехать Бульд. Он, в свойственной ему манере, опаздывал, девчонок тоже ещё не было.

– Светик, – закричал я. – Принеси айпад!

Я откинулся на спинку стула и принялся ждать. Веранду уже окутывали завлекательные запахи моего ностальгического петербургского обеда, и я от безделья несколько раз обошёл вокруг стола, плотоядно высматривая неаккуратно лежащие кусочки. Как назло, закуски выглядели идеально, тем не менее, я всё равно подцепил кружочек баклажана и целиком опустил в сметанно-чесночный соус.

Сзади хлопнула дверь, и на веранду заглянула Света, она уже успела нарядиться к ужину, только скрученные пряди волос, неряшливо собранные резинками, выбивались с боков.

– На, лапусик, – она вручила мне планшет и, послав воздушный поцелуй, убежала, мелькнув за стеклянной дверью. Я открыл чат и погрузился в чтение.

Богдан Степан: пахнет отпуском

Мурат Каримов: да, конечно, куда ехать-то… Слышали, китайцы опять хотят купить Компанию, и наши раздумывают. Так что сидите спокойно. У нас сейчас фактически железный занавес…

Vasily: Почему мы всегда должны страдать?

Богдан Степан: @Мурат Каримов финансовый занавес

Дмитрий Александрович: @Мурат Каримов откуда инфа?

Тимур Алёхин: Руководство такое. Дед опять забыл принять таблетки

Katherine: Народ не поддерживает

Богдан Степан: ладно вам, изменения всегда к лучшему… может китайцы поднимут нам зарплату.

Дмитрий Александрович: @Боган Степан ага, щас!

Мурат Каримов: @Дмитрий Александрович птичка из IT-отдела напела.

Алексей Поляков: нам русским по фигу, и это вытерпим, не жили богато, не хрена и начинать

Nataliia K: @Богдан Степан Страшно, что есть в Компании люди, которые этому рады!!!

Богдан Степан: @Nataliia K Кто сказал, что я рад?!

Andrey P: Народ не ссать! В интересное время живём

Елена Кулева: Планируем валить на хрен отсюда

Yana: Нас ждёт столько всего интересного скоро! Целый парк классных аттракционов!

Yura: Теперь Компанию, скорее всего, по максимуму перепотрошат. Может Башня накрыться…

IeronimBoscho: А я слинять планирую.

Yura: @IeronimBoscho и куда? Кому мы нужны в других компаниях?

IeronimBoscho: да куда угодно… тут всё равно дерьмо будет

GN: Молодец Президент

Дмитрий Александрович: Господи, да без паники, народ! Всё нормально будет в любом случае

Tolya: А что у них, денег нет? Зачем продавать Компанию?

Roman: Олигархи, они везде не слишком интеллектуальны, так сказать. Да я как-то тоже не думаю, что что-то существенно поменяется. Деньги, как обычно, распилят. У меня желание присесть на бутылку. Вот так и живём, ребят. Это тоже не нравится, но я понял, что как-то повлиять на это невозможно…

– Хозяева! Есть кто дома? – раздался звучный голос Бульда. Следом послышались и женские голоса: Карина и Поля.

Так, приятное времяпрепровождение завершено, я торопливо закрыл планшет и поднялся:

– Аркусик, заходи! Мы тебя уже заждались.

На веранде появился Бульд в очередном аляповатом прикиде.

Я всегда загадывал заранее, какую цветовую гамму увижу при встрече, но в последнее время явление это стало совершенно непредсказуемым. Сегодня Бульд вдруг решил, что сочетание лимонной рубашки и цикломеновых бархатных ботинок – это интересно и свежо. Я подозревал, что он носит рубашки на размер меньше, чем следовало, чтобы подчеркнуть изгибы фигуры, потому что ткань в районе грудной клетки опасно натянулась, но с готовностью оттопырил большой палец:

– Выглядишь отменно.

Бульд просиял и покрутился на месте, демонстрируя наряд, затем, не дожидаясь остальных, плюхнулся на стул. Следом влетели девчонки с моим полуторагодовалым внуком на руках, я поцеловал сначала младшую, потом старшую и подхватил мальчонку на руки: Сашенька был мой любимец, так сильно напоминал меня самого в детстве, вылитый пельмешек.

– В полном сборе! – громко объявил я и уселся за своё место. Это был знак боевой готовности для гостей и персонала.

Дочери разместились от меня по правую руку, Бульд вскочил и галантно отодвинул для Светки стул:

– Мадам Герцман, присаживайтесь!

От меня не укрылась Полинина гримаса: она так подняла брови, что те чуть не спрыгнули с её лица.

Все расселись, болтая о новостях минувшей недели, о рано наступивших холодах. Обед начался с корюшки, прожаренной в масле до хруста, к ней подали салат из свежих овощей с горкой мелко порезанной зелени.

– Поля, Карина, что-то я вас давно не видел, – сказал Бульд. Он сжал пальцами лимон и сбрызнул соком рыбок на своей тарелке. – Чем живёт молодёжь? Работаете? Учитесь?

– Не работают, – ответил я за них. – Им повезло, у них папа богатый, да, девчонки?

– У меня ещё и муж, – с улыбкой добавила Карина.

– Тоже благодаря мне, – я ей подмигнул.

– Кстати, где он? – поинтересовался Бульд.

– Скорее всего, в офисе федеральной таможенной службы, – сказала она.

Муж Карины только недавно разбогател, поэтому по воскресеньям ему иногда приходилось отлучаться на работу.

– С тобой-то всё понятно, семейная дама. А вот Поля что? – спросил Бульд.

Поля хмыкнула и подпёрла толстую щёку рукой:

– А что надо делать?

– Ты же выучилась?

– Ну.

– На кого?

– На школьницу, на кого.

– Как это? У тебя высшего нет, что ли?

– Нет.

– Почему?

– А зачем? Я коллекционирую песок и хочу замуж выйти.

– Что? Песок коллекционируешь? Зачем?

– Хобби такое.

Она начала есть, быстро отправляя еду в рот. Пережёвывала и смотрела на Бульда своим фирменным точным непроницаемым взглядом. Он жестом предложил ей рассказывать дальше:

– Полин, ну расскажи, что ты, мне же интересно?! Я часто слышу от молодёжи, не хотят идти в институт. Почему так?

– Тренд такой.

– Мне этот тренд, мягко говоря, несимпатичен, – сказал Бульд и повернулся ко мне. – Старый, где у тебя соль?

Мои гости ругают меня за то, что на столе нет никаких специй. Кто-то, возможно, желает досолить или доперчить, сделать еду прянее, острее или солонее… нет, такого глумления я вынести не в силах. Под рукой не должно быть никаких дополнительных приправ, чтобы они не смогли поменять изначально задуманного вкуса и сочетания. Бульду, однако, всё всегда было недосолено, и я не мог ему противостоять.

– Девочки, принесите соль, – крикнул я официанткам.

– Аркадий, а какое у вас образование? – спросила у Бульда Карина. Она уже посадила малыша на колени и стала напевать ему одну из весёлых песенок.

– Мы с твоим папой закончили ЛИИЖТ[10].

– И зачем? – спросила Полина.

– В первую очередь, там мы познакомились с нашими друзьями – Антон Палычем Классиком, Президентом и Бёрном. Это, в общем-то, и определило наш дальнейший путь…

– Оу, ясненько, пять лет учиться, чтобы познакомиться со своими друзьями. Класс просто. – Она засунула палец, который вовсе не был длинным, а коротким и пухлым, прямо в рот и принялась ковырять им дальний зуб.

– Во-первых, не просто с друзьями, а ещё и с партнёрами по жизни. А во-вторых, скажи мне, разве этого мало?

– Можно было где угодно с ними познакомиться.

– Нет, – он качнул головой. – Только в ЛИИЖТе. Тогда время было другое, Поль.

– Ну, хорошо, – она сощурилась. – Кем бы вы сейчас работали, если бы родились, допустим, двадцать, а не шестьдесят пять лет назад?

– Пятьдесят восемь – поправил Бульд.

Поля махнула рукой:

– Неважно. Думаете, вы с папой достигли бы успеха?

– Думаю, что да. Хоть сейчас вообще совсем другие правила, другие инструменты, люди работают по-другому, но мы с твоим папой всегда сможем заработать.

– А не думаете ли вы, что вам просто повезло, и вы попали в струю?

Бульд промокнул салфеткой рот и кинул на неё уничтожающий взгляд. Я понял, что он чрезвычайно раздражён:

– Естественно, и это тоже. Только в струю попали все, кто родился в шестидесятые, а разбогатели единицы. Нужно было не дать себя убить, посадить, разорить. Тот же Бух, например, уехал в Израиль.

– Знаю я про вашего Буха, – отмахнулась Поля. – Выперли человека заграницу.

– Как это выперли? – удивился я. – Он сам уехал.

Бульд замялся:

– Ну, мы, конечно, ему помогли… но в целом это был его выбор.

Мы с ним принялись яростно спорить по этому поводу, и обстановка разрядилась. Нам принесли белого ледяного вина, Бульд стал шутить со мной, уверяя, что такого обеда нигде и никогда не ел.

В это время полуторагодовалый Сашенька с размаху опрокинул тарелку с едой. Карина вскрикнула и подняла его за подмышки вверх:

– Вот негодяй! Это что ещё такое? Зачем ты так себя ведёшь?!

Мальчик скуксился, готовый заплакать, и поглядел на меня, зная, что деда непременно вступится за него.

– Карина, в моём доме не кричат. Ничего страшного, Сашенька, подумаешь тарелка?! Принесите новую.

Внучок, только заслышав мой доброжелательный тон, разулыбался. Мне нравилось называть себя дедом, но только про себя. В конце концов, я никогда не был молодым, я сразу же родился Старым. Мысленно я посмеялся над своей же шуткой.

– Заметил, какие котлеты? – поинтересовался я у Бульда, с облегчением расстегнул одну пуговицу на рубашке и стал вспоминать рецепт. – Толстокожая, аппетитная курочка, одна большая луковичка, соль, перец, яйцо, два раза прокрутить… вроде все, как обычно, но есть большой секрет. Как добиться пушистости котлетки? Надо добавить в фарш ледяной газированной воды! – я замер в ожидании реакции.

– Ты, конечно, удивительный, Старый. Пойдёшь работать ко мне старшим поваром в «Фонтан»?

Я натужно улыбнулся, но после того, как он совершенно искренне похвалил пирожок с лучком, растаял.

– Кстати, интересная вообще тема, Бульдик, – сказал я после того, как бокалы опустели. – Ты вот реально чувствуешь в себе силы заработать без капитала и опыта девяностых? Как сейчас этим мальчишкам-миллениалам приходится… Мы можем позволить себе ошибиться. У меня каждый второй собственный проект накрывается, а может быть, и каждый первый. А как быть, если это вообще твой первый проект и тебе двадцать три?

– У меня каждый проект зарабатывает, – самонадеянно ответил Бульд.

– Да, ладно тебе, будь снисходителен!

Я знал, что на самом деле о таких вещах он не задумывается. Бульд давно стал человеком, который активно извлекает из своего положения материальную и социальную выгоду и не размышляет о причинах своего успеха.

– Сейчас с этим IT вообще ничего не понятно. Я не верю, условно говоря, что двадцатитрёхлетний парень, выпускник финансово-экономической академии, может купить за сто миллионов кусок земли, построить на нём квартал и успешно его продать. А вот в то, что он может придумать приложение и продать его за двести миллионов IT-гиганту, верю.

Он задумчиво пожевал:

– Я знаю одно. Деньги зарабатывают одни и те же люди.

Карина оживилась: «Что вы имеете в виду?»

– Я считаю, что капитал обладает магической способностью творить капитал. Это воистину чудотворная способность: из денег делать ещё бόльшие деньги.

– Этому можно научиться? – спросила Карина.

Бульд покачал головой:

– Честно говоря, я и сам ещё до конца не понял, как именно это работает. Просто есть мой карман, и так получилось, что это такое место, откуда исходят и куда возвращаются деньги.

Я взглянул на него с плохо скрытым скепсисом:

– У тебя, друг мой, отменное понимание капитала. Жаль, что мой карман не такой чудотворный, – сказал я со смешком.

Полина потянулась за хлебной корзиной и ухватила пальцами лепёшку с обугленным краем.

– Заметьте, какая у нас непоследовательная молодежь, – вдруг сказал Бульд, и его глаза сверкнули недобрым блеском. – Зачем тебе, Полина, с твоей фигурой такое есть? – бросил он, демонстративно подняв брови.

На его лице читалась… радость? Злорадство? Может, и то, и другое. Все повернулись в его сторону. Видимо, он всё же не простил ей довольно дерзкий выпад в свою сторону. Полина от неожиданности выронила лепёшку, и та с сочным стуком ударилась об пол.

– Вообще-то, я занимаюсь спортом три раза в неделю.

– Видно, этого мало. Ты говоришь, что не хочешь работать, а хочешь замуж, но с таким весом тебе мало кто из мужчин будет доступен.

Полинин зрачок сжался, явно от негодования, и превратился в маленькую точку:

– У меня, вообще-то, есть парень, – тихо проговорила она.

– Действительно? – спросил Бульд и повернулся ко мне.

– Первый раз слышу, – сказал я.

Поля неодобрительно посмотрела на меня.

– Да, это всё фантазии, Лёва, – махнул рукой Бульд и снова взялся за бутылку. – Какой тут парень!

Тут вмешалась Карина:

– Нет, не фантазии. Она встречается с айтишником из Компании.

Из всех окружающих Полина смогла завести дружбу только с дочерью Президента, с сестрой они не особо ладили, несмотря на то, что Карина всегда поддерживала младшенькую по поводу и без оного.

– Допустим, но мы же про нормальное замужество говорим, – сказал Бульд и взглянул на неё. – Ты же не хочешь замуж за айтишника? Интересно, сам он тоже в теле?

– Аркусик, тебе это не идёт, – мягко указал я.

– Ну, а что, – обиженно ответил он, поняв, что последней фразой перегнул палку. – Я же ради её блага. Поль, я же не хочу тебя обидеть. Мы тут все мечтаем, чтобы наши дети выросли умными и стройными, достигли больших успехов.

– Ага, конечно, – пробормотала Полина. Она поморгала, и мне показалось, что в её глазах стояли слёзы.

– Ну, Старый, ну поддержи меня!

Я неохотно кивнул, потому что, в общем и целом, Бульд был прав, и Поле действительно следовало взять себя в руки. Разговор перескочил на другую тему, как вдруг Полина опять заговорила:

– Иногда люди становятся богатыми случайно… А вдруг вы и есть такие люди?

– Что ты хочешь сказать? – не понял Бульд.

Поля смотрела не на его лицо, а ниже, на большой магендавид с изумрудом, болтающийся на груди. Затем она расширила ноздри как гурман при виде лукового супа и, сделав глубокий вдох, произнесла:

– Люди однажды сумели построить корпорацию, благодаря уму и характеру их общего друга. То, что они богаты, определила студенческая компания, в которую они однажды попали совершенно случайно. О чем это я? Да о том, что вы ведь совсем не разбираетесь в том, что происходит вокруг, в разных трендах типа крипты, мемных акций, NFT-активов, понимаете? Как устроена метавселенная, знаете?

Глаза Бульда сверкнули, и он закурил. Я не курил из-за боязни испортить вкус еды.

– Я что, физик-технолог? Зачем мне понимать виртуальную реальность? Мы с твоим папой знаем, как деньги зарабатывать. В какие проекты вкладывать деньги, а в какие нет.

– Да? Правда? – со смешком ответила она. – Мне что-то кажется, что нет. Иначе бы никто не женился на дешёвых шлюхах.

За столом замолчали все, даже маленький Сашенька перестал стучать вилкой о бокал.

– Причём тут дешёвые шлюхи? – осторожно спросил Бульд.

– Если мы говорим про бизнес-чутьё, значит, у моего отца его нет от слова «совсем». Мало того, что многие его последние проекты убыточны, он сам это только что признал, так ещё он против всех законов женился на Светке! Спрашивается, зачем так подставляться? Для людей вашего статуса подобная женитьба невыгодна, и все это знают.

Мне показалось, что два ярко-красных пятна появились на моих щеках, – они предательски запылали. Я ощутил непреодолимую потребность расстегнуть ещё одну пуговицу.

– Карина, угомони свою сестру, – сказал я.

– Не тебе решать, на что твоему отцу тратить его деньги! – поддержал меня Бульд.

– Очень жаль. Я бы распорядилась ими гораздо лучше.

– Лучше замолчи, – Бульд посмотрел на неё с плохо скрываемой яростью. – Ты, Лёва, конечно, разбаловал её. С таким пренебрежением говорить о собственном отце при его жене. Недопустимо.

Светка безмолвным девайсом сидела рядом, только ковыряла еду в тарелке. Полина с каким-то отчаянием посмотрела на меня, гневным движением отбросила стул и выбежала с террасы.

– Мне тоже пора идти, – промокнула губы салфеткой Карина, взяла Сашеньку на руки и вышла вслед за сестрой.

– А как же малиновый пудинг? – расстроился я и вздохнул: – Я вас провожу.

Через десять минут я обнаружил Бульда около террасы первого этажа в одинокой задумчивости: заложив руки за спину, он торопливо прохаживался взад и вперёд по симметрично проложенным дорожкам моего любимого сада.

– Прости за это, – сказал я.

Его неожиданная злость к тому моменту уже улетучилась, и он просто сказал:

– Ничего страшного.

– Она не имела в виду тебя, она имела в виду меня.

– Это не имеет уж такого большого значения, – улыбнулся он. – Просто ты сейчас ещё женат, а я уже одинок.

– Ты умеешь быть одиноким, а я нет.

– Этому легко научиться. С тех пор, как несколько лет назад умер Раф, я совершенно один. Всю жизнь я так пренебрежительно относился к любви, что теперь меня настигло справедливое наказание за прошлое презрение к романтическому пафосу.

– Как ты заговорил… Ни разу не слышал от тебя такого.

Бульд вообще не выносил упоминания об отношениях, многократно покинутый любимыми женщинами, он решил больше не заглядывать в будущее и жил только настоящим.

– Лёва, скажи хотя бы мне, ну, на правах старого друга. Зачем же, всё-таки, ты женился на Светке?

– Я просто хотел быть счастливым. Знаешь, я ведь люблю всё это: семья, застолье, дом – только как-то не получается…

– Поверь мне, ты принадлежишь к тому типу мужчин, которые могут быть счастливы только с одной конкретной женщиной. Мы оба знаем, с какой.

– Конкретика может не дать ощущения праздника.

– Конкретика иногда даёт ощущение праздника, – Бульд закурил, и я торопливо отступил на пару шагов.

– Наши дети – это, конечно, проблема, – резко сменил он тему.

– Чем-то они все похожи между собой. Не могу понять, чем…

– Страшным инфантилизмом! Понимаешь, им все должны. Этим детям.

Бульд выдохнул дым, и тот, извиваясь, поплыл в мою сторону. Я набрал в грудь побольше воздуха и сел:

– Что-то мы делаем не так, Бульдик. Девчонки палец о палец ещё не ударили, а столько гонора. Многоглаголание при малоделании. Я же уже всё за них придумал: Каринкиному мужу темку с таможней подкинул, Поле сейчас доделывают концепт этих мини-пекарен. Думаешь, она хоть раз спросила, что да как? – я махнул рукой. – Ей по барабану! Денег хотят, а делать ничего не хотят.

– А чего им? Ведь птицы не думают о хлебе насущном.

– Птицы уж точно. Разговаривать с ними надо постоянно.

– Я уже двадцать пять лет со своим сыном разговариваю, – воскликнул Бульд, – а толку ноль. Не понимаю. Не нравится мне это новое поколение… совсем не такие, как мы. Чтобы я посмел что-то подобное отцу сказать?!..

Я вспомнил наших родителей и грустно ответил:

– Наши отцы и не женились на двадцатилетних. Видишь ли, мы часто прощаем себе гораздо более серьёзные прегрешения, чем другим людям.

Глава семнадцатая [1984. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: запись про то, зачем нам был нужен ЛИИЖТ]

– Эй, Бёрн, послушай, Бёрн. Ты слышишь меня, Бёрн? – Бульд перегнулся через парту и ткнул меня указательным пальцем в плечо. Я обернулся и тихо спросил:

– Ну что опять?

– У меня ручки нет, Бух всё себе забрал!

Сидевший рядом с Бульдом Гейбух по кличке «Бух» беззвучно загоготал и неожиданно громко хлопнул своей массивной ручищей по столу. Все в аудитории замерли и одновременно подняли головы, ожидая реакции пожилого профессора Гольдмана, читавшего лекцию по метрологии, но он никак не отреагировал на звук и продолжал механически читать с листа; cудя по всему, его мало волновало привычное сборище студентов третьего курса сто десятой группы.

– Он глухой, что ли? – донёсся голос с задних рядов.

– Потише, ну парни, – вполголоса прогудел Егор, сидевший со мной рядом. – И так ни черта не понятно.

– Да зачем тебе, чтоб было понятно?

– Да, зачем?? – зашептал Гейбух. – Пара кончится, идём искать аудиторию под преф.

Бульд довольно хлопнул в ладоши:

– Точно. Распишем пулечку!

Половина аудитории обернулась к нему и неодобрительно зашикала.

– Старого заберем с сопромата, – проговорил я вполголоса.

С весёлым еврейским мальчиком, к которому мгновенно и намертво прилипла кличка Старый, мы познакомились через неделю после начала учебы и сразу сорвали пару по теплотехнике. В студенческие годы так часто происходит, вот мы жили и даже не представляли, что где-то там ходит наш будущий лучший друг, а потом мы знакомимся, и через некоторое время становится совершенно непонятно, как жили раньше по отдельности. Дело было так, впереди, на второй парте сидела девочка Соня, по мнению Бульда, «страшная жидовка с длинными курчавыми волосами».

– Сонька, а ты выйдешь замуж за еврея любой национальности, а, Сонька? – мы с Бульдом к ней пристали, как нам казалось, с очень смешным вопросом.

– Отвалите, – пробурчала Соня. – Мешаете.

Сзади послышался ещё незнакомый голос Старого:

– Вроде еврей, а шутить не умеет.

Бульд резко обернулся и увидел довольную круглую физиономию:

– А ты умеешь? У тебя в роду были евреи?

– Нет, – широко улыбнулся Старый, – я первый.

Я засмеялся, но тут же осёкся, поймав рассерженный взгляд Бульда. Он смерил смешного еврея надменным взглядом и, отметив складки на лбу, самодовольно заявил:

– Слышь, Старый, не хочешь выйти?

– О, да ты драчистый изумруд, смотрю.

Бульд встал и толкнул сидящего в плечо.

Драка в юности – это не проявление агрессии, скорее, проявление характера, своей неуступчивости и готовности сражаться за своё мнение, даже если оно дурацкое. Картина: один другому даёт в морду, и, если тот, другой, не отвечает, отношения равными не будут. А если ответит – то, возможно, будут. Старый ответил, и драка продлилась минуты полторы.

Стоя в студенческом гардеробе, двое юнцов жмут друг другу руки и вместе идут в бар «Застава» запивать инцидент. У Бульда при этом побаливает скула, а Старый обломал передний зуб.

– Вот ты, сволоць, – беззлобно сказал он, разглядывая себя в зеркале. – Вообсе я никакой не щтарый, я просто шмеюсь много.

– Сам сволоць, – поддразнил его Бульд. – А у тебя теперь дефект дикции.

– Фефект фикции.

Старый широко улыбнулся, а Бульд расхохотался.

«По семейным обстоятельствам», – хором вспомнили название фильма, фразы из которого быстро разлетелись на цитаты.

Зуб Старому по большому блату отреставрировали через пару месяцев, но выражение «фефект фикции» из фильма прочно вошло в обиход. Позже выяснилось, что Старый умеет играть в преферанс, от этого они сблизились ещё больше.

Сразу после пары я кинул тетрадь в сумку. Егор хлопнул меня по плечу:

– Опять играть? Попадётесь – выгонят за аморалку.

– Или исключат из комсомола, – добавил Бульд.

– Давайте всё-таки со мной в библиотеку.

Рассудительный Егор никогда не играл с нами в карты, предпочитал более серьёзные занятия, поэтому мы втроем спустились на первый этаж, захватили Старого и уже вместе начали свой ежедневый ритуал – поиск приемлемой для игры аудитории, в которой можно относительно безопасно засесть до самого вечера. Длинные коридоры ЛИИЖТа были заполнены студентами, спешащими на занятия, Гейбух шёл чуть впереди, расталкивая всех мощными плечами, мы со Старым горланили песенку собственного сочинения. Надо сказать, в создании текстов мы многому учились друг у друга, поэтому наше творчество без сомнения можно назвать коллективным и, ни в коем случае, не частным:

 

Кушать хочу, слоёнку куплю,

Стоит она семь копеек.

Где же они, деньги мои,

Неужто совсем нету денег?

 

 

Голод зовёт наполнить живот,

Скушать хотя б этот пончик.

Слоёнка мила, была не была,

Истрачу последний талончик!

 

 

Вот он, родной, измятый такой,

Жаль мне с тобой расставаться.

Но сдача, она, если будет сдана,

На пиво должна нам остаться!

 

Гейбух пел раскатистым басом, Старый – сильным баритоном, а я – посредственным, постоянно срывающимся, тенором. Бульд, рассеянно подпевая, заглядывал в каждый попадающийся на пути кабинет. В одном из них прямо на столе сидела привлекательная блондинка в чёрном мохеровом свитере с широкой горловиной; демонстративно жуя жвачку, она окинула Бульда презрительным взглядом. Аудитория нашлась неожиданно, в триста второй на третьем этаже часто проводились семинарские занятия, но теперь на её двери висело объявление, в котором аккуратным округлым почерком сообщалось, что вместо занятия четыреста шестая группа приглашается для репетиции КВНа в актовый зал.

– Повезло, – Гейбух толкнул скрипучую дверь. Через два больших окна лился солнечный свет, подсвечивая плотную меловую пыль, висящую в воздухе. Старый оглушительно чихнул.

Мы с Бульдом и Гейбухом быстро соорудили карточную зону: выдвинули в середину стол и поставили четыре стула. Старый с пафосом сел, вытащил из папиного портфеля смятый листок бумаги и быстро расчертил поле.

Пока мы рассаживались, я вытащил из кармана потрёпанного вида колоду с синей рубашкой, быстро перетасовал и дал Гейбуху снять. Началась неторопливая многочасовая игра в преферанс. Трое играют, четвертый сидит на прикупе.

– Старый, ну давай, – поторопил Бульд. – Хода нет, ходи с бубей.

– А нет бубей, так хреном бей, – добавил Гейбух.

Старый крякнул и бросил на стол туза бубей.

Я достал из кармана мятую пачку «Родопи», чиркнув спичкой, прикурил и с чувством острого удовольствия затянулся. Дым повис в воздухе.

– Длинную береги.

– Ну, вы, ребят, даёте, – Бульд забрал следующую взятку. – Жаль, что так дёшево играем.

– Хватит наигрывать вторых королей, – сказал Гейбух.

– Было семь, стало восемь.

– Сложно спорить, – сказал я.

– Бульд, твоё слово.

– Да я пас, как всегда.

– Ходи.

– Это семь.

– Я не вижу семи…

– Я тоже не вижу.

– Это последний козырь?

– Ну, три бубны, одна пика и один козырь.

– Давай по бубне вынеси и всё.

– Я от распаса уходил, у меня такой лом… нет… сейчас у меня хорошо стало. Ход мой?

Где-то через два часа упорной карточной борьбы дверь приоткрылась, и в щель просунулась хорошенькая белокурая девушка. На шее у неё был небрежно повязан шарфик с эмблемой Олимпиады – кольца с беговыми дорожками, увенчанными звездой:

– Буханька, вы тут?

Гейбух встрепенулся, увидев девушку, и немедленно вскочил, выронив сигарету изо рта:

– Римма! Как я рад, что ты пришла!

Старый хмыкнул:

– Да, Римма, привет Римма, мы все очень рады, Римма!

Бульд, не отрывая глаз от карт, поднял в приветствии руку. Римма была очень красивая девушка, невысокая и стройная, словно точёная Рахель, двухметровый Гейбух смотрелся с ней, безусловно, эффектно. Она прислонилась к косяку двери и начала выразительно смотреть на игроков.

– Ребят, я пойду, ладно? – тут же отреагировал Гейбух. – Мы с Риммой хотели погулять.

– Я всё равно брал все твои взятки, Бух, – сказал Бульд. Гейбух быстро накинул на себя пальто, сунул смятую пачку в карман и, махнув всем рукой, вышел вместе с Риммой в коридор.

– Мы посчитаем, я тебе скажу, сколько ты проиграл, – прокричал я ему вслед и огорчённо добавил: «Ну почему у него всегда самые красивые девушки?»

– Вопрос на миллион, – сказал Старый. – Я в пичку и покойничек в пичку…

Бульд рассмеялся: «Рискуешь, Бёрн».

Тут дверь распахнулась, и в аудиторию с несвойственной возрасту лёгкостью влетел красный от гнева профессор Гольдман, а за ним медленно зашёл профессор кафедры «Теория механизмов и детали машин», по совместительству – ректор ЛИИЖТа.

– Смотрите! – Крикнул Гольдман, тыча в Старого корявым пальцем. – А этот ещё лекцию мою прогулял!

– Если бы только он знал, что она последняя – не прогулял бы, – ответил ректор. – На выход, товарищи. Теперь вам всем понадобится работа.

– Вот Бух везучий! – взвыл Старый.

Глава восемнадцатая [1993. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: запись про сложности, вызванные речными препятствиями]

Синагога на Лермонтовском проспекте была нам хорошо знакома. Обычно мы ездили сюда по праздникам: тут во внутреннем дворике собиралась толпа, больно удобно, что в шаббат по девушкам сразу видно, замужем они или нет, но в этот раз мы приехали по другому поводу. Время перевалило за полночь, и мы с Бульдом, стараясь не моргать, всматривались в лобовое стекло. Видимость была нулевая, синагога освещалась только двумя полуразбитыми жёлтыми фонарями, фары нам пришлось приглушить; в полумраке отсвечивала только широкая спина Михеича, две другие фигуры отступили в тень.

– Ты хорошо их видишь?

Бульд поправил очки, прищурился:

– Вообще не вижу, но, вроде, торгуются.

– Отличное нашли место, – пошутил я.

Мы на новеньком бульдовском «Мерседесе» зеркально-белого цвета покупали у Синагоги стволы. Бульд за рулём, я рядом, а вся машина у нас в налике: только получили деньги с СКК[11]. Пока нашего богатства не хватило бы, чтобы купить личную пятидесятиметровую яхту (как сейчас у Классика) или целый остров в Тихом океане (как у Президента), но по питерским меркам мы просто купались в деньгах.

– Как думаешь, долго ещё?

– Наверное. Только ведь начали.

Михеич, ни с того, ни с сего, вдруг размахнулся и вломил стоящему справа, тот упал, а наш, эффектно развернувшись, понёсся к машине.

– Заводи, – среагировал я.

Михеич влетел на заднее сидение и завопил:

– Гони, Бульдик! Подстава!

«Мерседес» сорвался с места, за ним увязалась «Волга».

– Кто это? Кто это? – высматривает Бульд в зеркало заднего вида.

– Комитетские, – сказал Михеич. – Я сразу просёк, уложил одного, забрал пистоль.

Он покрутил у моего лица пистолетом, я отобрал его и стал рассматривать.

– Хоть так.

– Ехать куда?

– Выходи на набережную.

Бульд едет аккуратно, боится свою новую машину разбить, конторские быстро приближаются.

– Ой, не люблю я, когда ты за рулем, Бульд, – сказал я. – В Ольгино надо валить, потеряемся там.

– На другую сторону тогда.

– Не могу, – Бульд обречённо смотрит, как разводится мост Лейтенанта Шмидта.

– Да езжай ты, до следующего!!! – гаркнул Михеич.

Бульд жмёт на гашетку.

– Что они так несутся? «Волга» же.

– У них тачка форсированная, – сказал Михеич.

Сокращается дистанция до Дворцового моста, но и этот начинает быстро разводиться. Михеич смотрит на часы:

– Дёргай до Литейного, ещё две минуты.

Мы подпрыгиваем, пролетаем метров восемь на крутом мостике через канальчик около Летнего сада. Бульд ойкает и морщится, машину жалеет, я сочувственно хлопаю его по плечу.

Фискалы прыгают за нами.

– Вытри мои очки, – просит Бульд, сам не смея оторвать взгляд от дороги, он смотрит то в зеркало заднего вида, то вперед, то на дёргающуюся стрелку спидометра. Очки болтаются на кончике носа, почти падают. Километров сто двадцать гоним.

С заднего сиденья звонит телефон Михеича, из трубки слышится надрывный женский голос.

– Температура у Артёма не падает, слышишь? Она уже под сорок, Миш!

Михеич молчит, потом орёт:

– Элла! Что я, чёрт возьми, сейчас должен сделать??? Вызови врача, женщина! У тебя куча бабок в сейфе. Всё. Айболита нашла ё-моё, – опустил антенну и отбросил трубку в сторону. – Гони, гони!

Видим спасительный Литейный мост, а там, в самом конце, гостиница «Ленинград».

Бульд уже белый как его «Мерседес», вцепился в руль, смотрит безумными глазами на Литейный, который начинает разводиться. Мы все перестали дышать, и, уверен, каждый из нас ощутил острое чувство надвигающейся антропологической катастрофы.

– Езжай Бульд, не останавливайся.

Одна часть моста уже серьёзно поднялась, разогнавшись, мы сносим защитные барьеры и несёмся к обрыву. Цинизм мусоров не знает предела, но тут видно и у мента сработало человеческое: он нажимает экстренную кнопку возврата моста – наша половина начинает опускаться, но недостаточно быстро. Я как вижу зубья впереди, зажмуриваюсь. Секунда, и они вонзаются нам прямо под бампер: весь низ срубает молниеносно – машина будто из масла, мы подлетаем кверху и перелетаем на северную сторону. Удар кажется несильным, Бульд (уже без очков) пытается машину поймать, только на чём её ловить, диски-то пополам. Я смотрю на него и… выключился, сознание потерял?! Очнулся – уже на мосту стою, отряхиваюсь, рядом Бульд смотрит на свои сломанные, без стёкол, очки, Михеич что-то жуёт.

– Мне зубы поломало, – говорит. Начал выплёвывать, а там зубы вперемешку со стеклом лобовым. Тринадцать штук выплевал.

Смотрим на другую сторону: «Волга» фискальная разворачивается и что было мочи гонит обратно по Литейному проспекту.

–Отлично, пистоль зато у нас! – прокричал им Михеич.

Бульд посмотрел на свой «Мерседес» и заржал.

Глава девятнадцатая [1990. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: запись про хмельные вечера, столь полезные для самоидентификации]

Иногородние жили в общежитии на Измайловском. Там вообще было очень весело, особенно по пятницам, особенно по пятничным вечерам. Я – студент пятого курса – слишком хорошо об этом знал. Поэтому забрал Олю от греха подальше и повёз в гостиницу «Прибалтийская», где уже бухали Бульд с Мо, которую на самом деле звали Маро.

Мы пили не просыхая, хотя, надеюсь, не считались алкоголиками в полном смысле этого слова. После некоторого количества выпитого каждый из нас ещё сильнее начинал проявлять особенности своего характера. Бульд по пьяни становился очень весёлым и остроумным, я, напротив, – становился серьёзным и с удовольствием поддавался неиссякаемой любви к философствованию.

– Вот, Бульдик, почему, скажи на милость, в России вечно такая *опа?

– Вот именно, – поддакнула Оля.

Со мной она стала совсем другой, всем своим видом подтверждая правило, согласно которому женщины охотно мимикрируют, подстраиваясь под мужчину, с которым живут. И если с Лёней она была весёлой танцовщицей, то со мной успела насквозь пропитаться экзистенциальными вопросами русского бытия.

Вчетвером мы вышли из ресторана и теперь брели, разбившись на пары, по широкой дороге вдоль Финского залива.

– Хорошо, давай поговорим, – согласился Бульд. – Тут, на самом деле, с какой стороны посмотреть… Ты, вот, видишь *опу, а я вижу возможности.

– Возможности я тоже вижу, – отмахнулся я. – Только *опы всё же больше, она такая большая, такая жирная, что застилает своими размерами все возможности.

– Надо тогда худеть.

Я начал терять связь с реальностью и наивно спросил:

– Кому нужно худеть? Не понял…

– Худеть всем нужно, а тебе бы протрезветь.

– Ну, уж нет… ни за что! Вот, смотрите, ребят, повсюду нищета, и мы тоже – нищие. Но страшно не это, страшно другое. Мы-то заработаем… уже зарабатываем, станем богатыми, в этом я уверен, а страна-то… Как была нищей, так и останется. И будем мы богачи в нищете. Разве это хорошо? Разве так жить приятно?

– Да замолчи уже, Дим, не хочу это слушать, – сказала Мо. – Давайте лучше поговорим о чём-то светлом?

Оля строго посмотрела на неё и категорично высказалась:

– Мо, говорить надо о настоящем. Проблемы-то есть, их пальцем не размажешь, скажи, Дим?

Я медленно кивнул. Теперь, когда меня окончательно развезло, пыл мой заметно поунялся. Наверняка я выглядел комично: меня немного пошвыривало из стороны в сторону, а шаг постепенно замедлялся, но, всё же, я не сдавался, а с упорством продолжал рассуждать о будущем русской интеллигенции и русского капитализма. «Деньги меняют человеческую природу и очень сильно. Интересно, нас это коснётся?» – при этом я изредка взмахивал рукой с нацепленным на вилку маринованным огурцом.

– Смотри, он украл вилку из ресторана, – громко зашептала Мо прямо Бульду в ухо.

– Надо вернуть их обоих в гостиницу, – сквозь смех ответил ей тот.

– Что вы там шепчетесь? – я развернулся и с подозрением стал коситься на них. – Оля, ты слышала? Они там шепчутся.

Маро с Бульдом подошли и подхватили меня под руки.

– Эй, пустите, – я стал вырываться, но тихонько и совсем неагрессивно.

– Идём, идём.

Они проводили нас с Олей до номера и, наконец, ушли. Я вскочил на ноги и обхватил мою музу за талию: изображая пылкого влюблённого, я не слишком ловко подкинул её на кровать. К моему удовольствию, она засмеялась и протянула ко мне руки.

– Подожди. Хочу показать тебе кое-что.

Оля вопросительно подняла брови. Тогда я вытащил из портфеля объёмный, завёрнутый в бумагу пакет размером с обувную коробку и, как заправский фокусник, покрутил им в разные стороны.

– Что там?

Я артистично разорвал бумагу: пакет был полон смятых зелёных банкнот. Глаза Оли округлились:

– Gmertochemo[12], как говорит Маро. Откуда это?

– Да так… выиграл немного в преферанс, – скромно ответил я.

– Обалдеть.

Я вытащил пачку денег из пакета, сложил купюры веером и, немного помедлив, запустил их в воздух. Оля заворожённо смотрела, как, словно в замедленной съёмке, падают на неё новёхонькие хрустящие доллары, а потом завизжала, откинулась на кровать и заболтала ногами. Это ужасно раззадорило, я вошел в раж и принялся раскидывать деньги вокруг. Они были теперь везде: на кровати, под кроватью, под кофточкой, в олином лифчике.

– Сколько тут деньжищ, – голос Оли срывался, и дыхание сбилось, будто она только что пробежала среднюю дистанцию. Она поднимала руки вверх, сжимая доллары острыми кулачками, и трясла ими перед собой. – Невероятно. Сколько тут? Ну скажи, ну скажи?

– Не знаю, правда, не знаю.

– Как можно не знать? Давай посчитаем!

Вместе мы принялись складывать купюры, разглаживая их, в несколько стопок. Оля увидела одну, разорванную пополам, приблизила её к лицу, чтобы рассмотреть: хлопковая бумага, водяные знаки, портрет Франклина на одной стороне и неведомое американское сооружение с башенкой – на другой. Она безапелляционно заявила:

– Балдёж, я могу рвать деньги!

Я с опаской посмотрел на неё:

– Лучше не надо.

После этого мы считали в тишине, беззвучно двигая губами, окутанные мягким шелестом, который ни с чем не спутать. В комнате стоял запах денег: сухой, сладковатый и желанный. Запах этот вызывает чувство, что жизнь вот-вот изменится. Такое чувство возникает в жизни всего несколько раз. От него растягиваются жилы.

Вместе с разорванной купюрой мы насчитали семь тысяч триста долларов.

Положив сверху последнюю купюру, Оля сказала:

– Что я могу сказать, триста долларов лишние… Я могу их взять себе?

– Верни, – мгновенно протрезвел я. – Здесь семисот долларов не хватает.

Глава двадцатая. 2024. Бульд

– «Возвращение блудного сына» кто написал?

– Рембрандт, пап, Рембрандт.

– А откуда это пошло, знаешь?

Макс широко улыбнулся, я развёл руки, и он крепко обнял меня. Я не видел его год, за это время объятие у него стало крепче. На редкость получился хороший парень, лицо красивое, черты правильные, сам длиннющий, правда, чересчур худой и бледный, но сейчас вроде так модно. Приобретённый лондонский аристократизм смешался в нём с питерской брутальностью: под шерстяным пальто оказалась рокерская футболка, на обнажённых руках гнездились огромные татуировки, предплечье было забито шумерскими символами и голой бабой с толстым задом. Он всегда носил кучу украшений, – я отметил новые массивные кольца на пальцах и проколотое ухо, поморщился.

– Знаю, пап, притча о блудном сыне, библейский сюжет. Только он там один вернулся, а я вот не один.

Макс посторонился, и из-за его спины вынырнуло невесть что. Я не понял, девушка это или молодой человек, не понял, какой у этого возраст? К счастью, сын сказал: «Знакомься, Лана».

Девушка, значит. Я ещё даже не успел прокомментировать его татуировки, как уже захотел прокомментировать внешний вид Ланы. Она, как и Макс, предпочитала стилевую эклектику или, я бы сказал, полное отсутствие всякого стиля.

Лана молча протянула руку, и я её пожал:

– Мне очень приятно.

– Мы поживём у тебя, пап? – спросил Макс. – Я пока не хочу возвращаться в Лондон.

– У меня есть варианты? – пошутил я.

Подошедшая Диля внимательно разглядывала прибывших. Она работала у меня главной по дому всего два года, поэтому впервые видела Макса.

– Сын мой пропадал и вот нашёлся, – объяснил я ей. – Отнесите их вещи в его комнату.

Чисто теоретически максовой комнатой считалась серая спальня в левом крыле – самая большая из всех гостевых комнат. Но за последние пару лет там так часто останавливались мои гости, что комната давно потеряла дух своего первоначального владельца, а других опознавательных знаков у неё попросту не существовало. Несмотря на то, что Диля и понятия не имела, куда отнести вещи, она покорно кивнула и не стала задавать лишних вопросов. За это я так ценю восточных женщин, они умеют тонко проявлять свой особый ум через деликатное молчание.

Макс с Ланой, ссутулившись, шли плечом к плечу и перешёптывались. Сын при этом был в полном восторге, постоянно тыкал её локтём в бок, а Лана запрокидывала голову и так громко смеялась, что слышно её было во всех комнатах.

– Вещи отнеси в серую комнату, – сказал я Диле, когда они ушли.

Через полчаса мы все сидели за столом в биллиардной, и Макс рассказывал о Лондоне:

– Там трудно, пап. У них совершенно другие алгоритмы и принципы работы, схема… эм-м… up-bottom, – я заметил, что, сталкиваясь с интернациональными понятиями, Макс устремлял взгляд кверху и шевелил губами, словно пытался нащупать подходящее слово из русского языка. Ему это, впрочем, не удавалось, и он, не заморачиваясь, сыпал англицизмами, а потом коряво их объяснял. – Русский метод работы «сверху – вниз», когда руководство ставит задачи для нижних, ну, слоёв, в общем, это уже не работает, наоборот, сама команда что-то предлагает и отстаивает инициативу.

– Интересно. Так это же неплохо.

– Да, но дело не только в этом. Вот я закончил там колледж, универ, получил свою корочку (Bachelor’s Degree in Economics), и дальше что?

– Работу искать, что.

– Вот. Фишка в том, что я в экономике все-таки не шарю. Помнишь, мы решали, куда поступать? Так вот, правильно поступили, исходя из того, что в Лондоне больше финтеха, чем IT-компаний уровня FAANG, но даже и после четырёх лет обучения, я всё равно, скорее, айтишник и всё это время практиковался в кодинге.

– Что такое FAANG?

– Бать! – Макс обрадовался, что я чего-то не знаю и поспешил просветить. – Это пять мировых технических лидеров, аббревиатура из первых букв названий компаний: Facebook, Apple, Amazon, N – не помню…

– Netflix – подсказала Лана.

– Точно, Netflix. Ну и Google, конечно. Иногда аббревиатура меняется, Netflix заменяют на Microsoft, и тогда это FAAMG, а теперь, скорее всего, вообще будет MAAMG, ведь Facebook переименовался в Meta…

– Ну и? Если я правильно всё понял, ты по натуре айтишник, в чем проблема-то?

– Есть нюанс, они не все заинтересованы в найме русских, точнее – никто не заинтересован. Заморочка с визой для иностранцев, да и сам понимаешь, русских сегодня не очень жалуют.

Лана медленно кивала головой, то ли в знак согласия, то ли просто медитировала.

– Меня позвали на интервью в IHC Inc на позицию бэкэнд-разработчика. IHC – это IT-гигант, ребята взлетели в 2016 году из-за слияния с топовой американской технологической компанией. Я посоветовался с другом, он сказал: «Гоу туда, если устал от креативных дураков из стартапов». Прошёл предварительный этап по телефону, дальше всё стандартно – пришёл в офис, недалеко от Сити, прямо в центре. А офис там напоминает Силиконовую долину на максималках: пространство всё в стекле, плавающие переходы – суперсовременно, зоны отдыха, как в Гугле, лаунж-гостиная, опенспейсы, настенные мониторы. Я оделся прилично, татухи спрятал, сказал, что родом из Израиля. По акценту-то не очень ясно, откуда я, все слышат, что не лондонский выговор, но вот точно ещё никто не определял. В общем, разошелся я, что мне не свойственно, рассказал о своих bestpractices, технических знаниях… страничку на Github показал даже. Потом нормально так рассказал в теории о разных типах баз данных. Парень, который меня расспрашивал, был доволен. Дальше было онлайн-программирование, захожу на IDE [13], нервничаю, и тут он даёт простенькую задачку на проектировку универсального сервиса сокращения ссылок. Класс, думаю, быстро закодил неплохой такой аналог Bitly. Пожали руки, всё в ажуре, и тут, думаю, надо сказать, что я русский, паспорт-то у меня РФовский. Ну и говорю, что, мол, хоть и еврей, но из Рашки. Он такой помрачнел, спрашивает, нужна ли мне skilled worker visa. Отвечаю – нужна, а как иначе. С этой визой через пять лет можно ПМЖ получить, а там уже и британское гражданство. А он напрямик выдает: тебе с твоими навыками лучше в любой маленький стартап устраиваться, они более лояльны, или визу таланта получать, по ней можно работать как самозанятый, а у нас политика компании сейчас не очень дружелюбна к… иностранцам.

Я покачал головой:

– *идарасы[13].

В это время принесли капучино, и Лана, словно охрипшим ото сна голосом, сказала:

– Факт.

– Нет, главное, заливают про толеранство, интернационализм…

– Толерантность, – поправил я.

– Да, точно, – согласился Макс. – Типа фишка у них в максимально лёгком релокейте, а по факту… Ну, ладно, что поделаешь. Всё равно медианная заработная плата в Лондоне около сорока пяти тысяч фунтов в год, з/п выше мидла получить сложно. Ну что это – деньги, что ли? Плюс ещё опционы, конечно, они добавляют порядка 20–30 % заработка, но всё равно. Жильё дорогое, воздух на десять процентов состоит из фунтов стерлингов, погода отвратная. Только там я понял, что «Туманный Альбион» – не просто стереотип, а правда жизни. Думаю, тут мне удастся побольше заработать.

– В принципе, я твоим решением доволен. Да и мне здесь ты мог бы помогать.

Как он мне может помогать в Москве, я придумал примерно через десять минут после того, как они показались в дверях. Мои отношения с мэром Москвы Ириной Сергеевной складывались хорошо, но медленно. Президент в этом плане оказался успешнее, открыл себе дорогу к неспящим политическим амбициям. А мне всего лишь надо получить госконтракт на строительство социального жилья под расселение аварийных фондов, у меня к этому уже давно всё готово. Это разрешение даст мне элитные пятна для застройки жилых комплексов.

Любимому младшему сыну мэра около двадцати пяти лет, паренёк был завсегдатаем всех московских клубов, а классика гласит, что, если подружить низы, то верхи и сами подтянутся. Я уже узнал, что сегодняшним вечером нужная нам тусовка собирается в модном китайском ресторане какого-то рэпера в Нижнем Сусальном переулке…

– …и договорился, вас пропустят и проводят в ложу.

– А что там, концертный слэм?

Я уже привык, что молодежь в наше время разговаривает исключительно модненько, словами, которых я не знаю, но на всякий случай кивнул.

– О-о-о, класс, – даже Лана оживилась и из астрального пилота превратилась в некое подобие живого человека. – А как мы доедем?

– Вот уж проблема! У вас будет машина с водителем и охраной.

– Хайпово! – обрадовалась Лана. – Просто вау!

– Мой начальник охраны, Егор, сейчас скинет тебе на ватсап фотку парня. Его зовут Матвей Саврасов. Макс курил одну сигарету за другой:

– Так, ещё раз, просто затусить вместе, да? Ни о чем таком важном не говорить, просто болтовня?

– Правильно, цель – влиться к нему в тусовку. Ты парень коммуникабельный, он, я слышал, тоже хорошо идёт на контакт после ста грамм «Хеннеси», всё должно получиться.

– Значит, будем работать In team?

– Интим?

– Ну да, работа в команде.

– Всё, идите переодеваться, и вот, – я протянул сыну свою кредитку. – Лимита нет, но зря не разбазаривай.

– Мне тут уже очень нравится, пап, правда!

Проводив их, я взглянул на часы и, убедившись, что стрелка только подбирается к одиннадцати, подозвал Дилю. Ребята ушли в таком прекрасном настроении, что я как-то заразился от них и теперь сам находился в приподнятом расположении духа. Когда Диля подошла ко мне, я раскинул руки в стороны и продекламировал ей:

 

О, я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолётное виденье,

Как гений Самаркандской красоты!

 

– Как здорово! – восхитилась она. – Это вы сами придумали?

– Нет, что ты, – скромно сказал я. – Это мой дедушка, Александр Сергеевич. У него любовница была из Узбекистана, вот он ей такие стихотворения писал, загляденье. Жалко, что не прославился.

– Действительно жалко, – погрустнела Диля. – Стихи просто отличные.

Я уже думал пожурить её, гаркнуть: «Ну как же так, Диля! Не знать великого поэта! Позор!», – а потом долго рассказывать ей про жизнь и смерть Пушкина, про Арину Родионовну и Наталью Гончарову, затем подняться в библиотеку и подарить томик стихотворений, какой-нибудь красивый, из подарочных, но вдруг услышал из кинотеатра звуки теннисного матча и просто сказал:

– Да, вот как бывает.

На экране уже пожимали друг другу руки Качин и Ким, не самая многообещающая игра: девятнадцатилетний Жером против усталого, но опытного Качина. Я склонен был поставить на молодого, последнее время я почему-то делаю ставку на молодость, но смотреть матч не хотелось.

Секунду я колебался, а потом сдался и решил провести вечер в прекрасной компании онлайн-покера и «Хеннеси». Нет, сегодня лучше пусть будет «Фрапин».

– Диль, подай в биллиардную кофе и «Фрапин». По отдельности, естественно.

Я вытянул ноги, открыл приложение, ввёл логин и пароль. Как незаметно и быстро мы променяли реальную игру на «вирт». Мы играем в карты лет тридцать: деберц, преф, покер, дурак, да всё что угодно! И всегда знали, что в игре, кроме самой карты, важно ещё и то, что происходит за столом: жесты, мимика, разговоры. А за время карантина мы все ушли в онлайн, более того, обплевавшись первые пару сессий, мы начали находить в этом своеобразный кайф. Забавно, подумали мы. К чему собирать банду в городе, если можно провести вечер дома. И не нужно никуда разъезжаться после игры, а это время обычно наступает в четыре-пять утра. Просто закрываешь ноутбук и спокойно идёшь в спальню. Ещё плюсы – я и Классик курим, а Старому не нравится запах табака, приходится то и дело подходить к окну и курить в щель, как десятиклассник, или, забывшись, выслушивать претензии остальных. Отвечать им нагло: «Где курю, там и хочу». Потом: нет ошибок в раздаче, не нужно сдавать колоду. Практическим путём выяснили, что «пруха» играет бόльшую роль, чем класс игрока – ну что ж, это компьютерный интеллект и никакого человеческого фактора. А человеческий фактор, как мы давно поняли, – это всего лишь культурное название глупых ошибок.

В итоге, минус всего один – мы не видели друг друга. Но и тут нашлось решение: если к ноутбуку приставить планшет и подключить всех по «зуму», то видно и их довольные рожи.

Пока данные загружались, позвонил Старый:

– Аркаш, ты где?

– Экономически или географически? – с лёту пошутил я.

– Главное, что не занят. Наберу я тебя сейчас «по телеграму», разговор конфиденциальный.

– Без проблем, звони.

Через секунду он позвонил по мессенджеру и бодро начал:

– Щенок, фиолетовое сердце, верблюд и статуи с острова Пасхи.

– Старый, ты чего?

– Проверяем соединение. Смотри, там наверху контакта должны быть фигурки, проверь.

Я переложил телефон в другую руку и методично повторил названия, иконки совпали.

– В общем, извини за вопрос, но у тебя есть завещание?

Я поколебался, с завещанием у меня была сложная история. Как бы не считая себя суеверным, я твёрдо верил в программирование собственной жизни и до последнего времени был убеждён в том, что дело это, несомненно важное и нужное, может и подождать. Но когда мой приятель, здоровый мужик пятидесяти лет умер от ковида год назад, а его новая жена и старший сын не поделили имущество, и теперь проводили всё своё время в судебных тяжбах, я пересмотрел позицию. Надо признать смерть частью своей жизни и взвешивать риски, особенно, если владеешь большим состоянием.

– Ты же знаешь, как я к этому отношусь… – Я вкратце пересказал ему свои мысли по этому поводу и закончил: «Сейчас завещание есть, там никому ни хрена!»

– Тогда второй вопрос: а где оно?

– Оно в сейфе у Президента, где и все документы.

Старый засопел в трубку.

– Понимаешь, Аркаш, – нехотя начал он. – У меня тоже есть завещание. Естественно, я составил его давно, у меня двое детей, бывшая жена, новая жена, и, знаешь что, оно тоже хранится у Президента.

– Так и чего?

– Я говорил с Классиком, его завещание тоже у Президента. Поэтому, с большой долей вероятности, Бёрн хранил свой документ там же, где и мы, потому что все умные люди думают одинаково. Чувствуешь, к чему клоню? Завещание не пропало, оно в сейфе.

– Возможно, – я перекинул трубку к другому уху, уселся поудобнее. – Почему тогда Президент его не обнародует?

– Вот. Вопрос. Ему это не выгодно, потому что по завещанию доля Бёрна перейдёт наследникам, а если бумаги нет – тогда активы получит Компания.

– Да.

– Я почти на девяносто процентов уверен, что завещание у Президента в офисе, – повторил он.

– Даже если и так. Это не делает его соучастником преступления.

– Нет? Бёрн надоел ему в последнее время, он был проблемный, ну, ты знаешь, действительно проблемный. Что если Президент решил таким образом убирать неугодных и, в конце концов, остаться единоличным владельцем Компании?

– Ну-у-у-у ты загнул. Давно прошло время библейских интриг и предателей, остались только скучные деловые отношения. К сожалению. Но даже если предположить хитроумный план, такое провернуть невозможно. У меня, например, даже без завещания, которое можно спрятать и уничтожить, всё переходит к сыну.

– Согласен, но именно Президент будет иметь право первым выкупить у твоих родственников долю. Думаешь, Максим будет бороться за кусок пирога, за свою фамилию?

– Нет, Макс продаст ему долю, станет рублёвым миллиардером и будет прав. Старый, это всегда была Компания Егора, его детище. Я не чувствую, что это моё, единоличное. Мы все сколотили капитал, отлично живём, есть, что передать детям, но вот имперских амбиций у меня больше не осталось.

– Я тебя не понимаю. Это же всё наше, мы это заработали честным трудом.

– Что всё? Это всего лишь деньги, Лёва. Они останутся при нас.

– Это старые деньги.

– Это ты старый, а деньги вечные.

Он не отреагировал на шутку:

– Я последнее время много думаю об этой разнице. Новые деньги и старые. Мы и молодые русские миллионеры… Они – социальный феномен, понимаешь? Мы начали в лихие девяностые, прошли долгий путь, а они стали работать пять-десять лет назад, заработали на технологическом буме, и они… совершенно другие люди. С другим мышлением, менталитетом и ценностями. Нам требуется несколько удачных сделок и цепочка правильных решений, чтобы заработать миллион долларов, а пресловутая Бузова заработает эти же деньги за одну минуту, выставив пост в интернете.

– Да, несправедливо.

– Хуже, чем несправедливо… Это полностью меняет сознание. Не нужно больше учиться, потом принимать взвешенные решения, угадывать, развивать предпринимательское чутьё… Можно просто вылететь в топ, когда тебе двадцать лет, и потом зарабатывать миллионы.

– Слушай, Старый, это новый мир… нам надо адаптироваться под новые реалии!

– А ты думал, кто будет управлять Компанией вместо нас? Кто-нибудь из нас, миллионеров старой формации, когда-нибудь задумывался об этом серьёзно?

После этого разговора желание играть отпало. Я пошёл в кинозал смотреть на теннисный матч и плотно задвинул за собой тяжёлые бархатные шторы. Матч как раз закончился победой Педро Качина 2:1, и от этого я испытал некоторое облегчение.

Глава двадцать первая [1982. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: запись, в которой победила дружба или Старый]

Понедельник начался необыкновенно.

– Есть отличная идея, ребят, – сказал Старый. – Один знакомый в «Ленинградском доме грампластинок» готов сбывать мне винил по два рубля пятнадцать копеек. Вот пока дал на реализацию. – Он деловито открыл папин коричневый портфель и достал пачку новёхоньких гибких пластинок в цветных картонных обложках: Кисс, Битлы, Элис Купер, Бони М, АББА. – Смотрите, даже «Вокально-Инструментальные Ансамбли мира» есть!

Гейбух подцепил и вытащил самую нижнюю картонку в ярко-зелёных разводах на белых кругах:

– А это ещё кто?

– Как кто? – Старый выхватил грампластинку из его рук и посмотрел название. – Яак Йола.

– Ни о чем мне не говорит, – сказал Егор.

– «Я рисую, я тебя рисую, сидя у окна», – начал петь Старый, широко открывая рот и показывая рукой то на стул, то на окно.

– А-а-а-а, – изобразил понимание Егор.

Старый продолжал:

– «Я тоскую, по тебе тоскую ла-ла-ла-ла, должна ты знать».

– Понял, понял, – он махнул рукой.

– Так вот, мы можем продавать их по четыре с половиной, а то и по пять рублей, – когда Старый был чем-то увлечён, слюни брызгали у него изо рта во все стороны. – Сами считайте навар!

Егор задумался:

– Каждый плюс/минус может продавать по десять пластинок в неделю, итого – около ста-ста двадцати рублей в месяц.

– Тем более, я – капитан команды КВН, меня все знают, – сказал Старый.

Бизнес пошёл не то, чтобы бойко, но деньги начали водиться у всех. Такую же махинацию провернули с Ленинградским домом книги. Лучше всех продавал пластинки я, даже не из-за своих предпринимательских талантов, а из-за большого количества приятелей со всех курсов, и вскоре многие знали, что у еврейских мальчиков из сто десятой группы можно купить любой «музон».

Всё закончилось, когда на выходе из института к нам подошли неприятного вида три бугая.

– Эй, вы, да, вы, – смачно пробасил нечёсаный блондин, судя по всему, их главарь. – Это вы, что ли, еврейская босота, пластинками торгуете?

Мы все молчали, даже мощный Гейбух струхнул. Я выступил вперёд и сказал невпопад:

– Есть пластинки.

Все замерли в благоговении: я всегда был среди нас самым смелым и умным.

– Сейчас я эти пластинки у вас забираю. Все до единой, поняли, босота? И чтобы каждый месяц нам по три, – главарь посмотрел на своих дружков, – нет, по четыре пластинки отдавали.

Мы по-прежнему молчали. По сосредоточенным лицам было понятно, что каждый в голове быстро считал потери, которые мы понесём, если сейчас, за просто так, отдадим всю партию пластинок. Прагматичный Егор уже успел прикинуть годовой убыток от ежемесячных поборов.

– Пошел ты в *опу! – вдруг крикнул Бульд. И Гейбуху от бульдовской дерзости стало вдруг так спокойно и весело, что весь страх отступил; тогда он выпятил грудь и своим фирменным басом на чётком идише сказал:

– Киш мири ин тухес[14].

Старый тоже встрепенулся:

– Четверо против троих. А если мы сейчас сюда всех евреев ЛИИЖТа позовём, будет четыреста четыре против троих.

А Гейбух вдобавок внезапно стал громко шептать:

– Барух Ата А-донай Элохейну Мэлэххаолам…

Эта была наша вариация на тему: «один за всех и все за одного». Дружок главаря пихнул его, оторопело таращившегося на нас, в плечо:

– Пойдем отсюда, а? Припадочные жиды какие-то.

Мы даже не верили, что отскочили.

– Наверняка их подослал Василий Прокопович, который и продал мне пластинки, – сказал Старый.

Егор кивнул:

– Тоже так подумал. Головняк, но на этот раз выкрутились.

– Выкрутились, потому что я – капитан команды КВН, – с гордостью повторил Старый.

Глава двадцать вторая [1983. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: запись о необходимости своевременной смены ИП]

Практические занятия на военной кафедре вёл у нас полковник Старченко, хохол. В институте его недолюбливали за характер и тёмные пятна в военной биографии. Он любил повторять:

– Вот тем студентам, фамилии у которых заканчиваются на «ов», «енко», «очк» «ейк» и прочие… Тут вы, я надеюсь, поняли логику. Этим людям будет просто учиться и сдавать экзамены. А вот тем студентам, фамилии которых заканчиваются на «ман» – он посмотрел на Старого, – «ский», на «сон» или там на «вич»…

Он вперился глазами в Классика, у которого фамилия в то время была Рабинович, отчего тот сжался под испытующим взглядом полковника. Из-за Старченко мы готовы были покинуть ЛИИЖТ в любую минуту, но со временем приноровились к этому укладу, и даже сдали экзамены, с некоторым трудом, но всё же сдали.

Проходит лето, третий курс. Первое занятие на военной кафедре, мы в военной форме сидим в аудитории, выходит полковник Старченко. Все встают, и он, опираясь одной рукой на стол, а второй придерживая спинку стула, начинает перекличку:

– Абрамкин?

– Здесь.

– Авдотьев?

– Здесь.

– Аникеев?

– Здесь.

– Бекман? – Пристальный взгляд на упитанного мальчика в очках.

– З-здесь.

– Богачёв?

– Здесь.

– Герцман?

– Здесь.

Так доходит до «новенькой» фамилии, вписанной в конец ведомости:

– Бажов? Кто это… Бажов?

Поднимает руку Классик, который за лето сменил фамилию на материнскую, и гордо объявляет:

– Я!

Старченко глядит на студента и неуверенно говорит:

– Вы же этот… Рабинович!

– Никак нет, товарищ полковник! Я – Бажов.

У преподавателя растерянное лицо, как же жид Рабинович за три месяца превратился в приличного Бажова, фамилия которого, к тому же, ещё и прочно закреплена в русской литературе.

Он неуверенно всматривается в лицо Классика, проходит минутная пауза и, наконец, полковник ликует:

– Рабинович вы, Рабинович!

Глава двадцать третья [1998. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: запись о том, что нечего быть белой вороной]

Когда наш друг Гриша Горбенко предложил заняться игорным бизнесом, мы немедленно загорелись, и уже в феврале все вместе поехали в Лондон на международную выставку игорного оборудования, где собирался весь «казиношный» мир.

Целый день мы бродили по огромным павильонам с карточными и рулеточными столами, игровыми автоматами, новыми вариациями одноруких бандитов. Старый с Горбенко даже прослушали половину семинара о «Технологиях в казино». Никто из нас не понимал ни одного слова по-английски, кроме Егора, но стояли мы с лицами, озарёнными новыми знаниями.

Вознаградить себя решили ужином в шикарном ресторане гостиницы Hilton на двадцать восьмом этаже. Интерьер его выглядел так претенциозно, что мы, простые петербургские бизнесмены, заморочились и специально для этого случая купили смокинги. Президент, Старый, Бульд, Классик и Михеич взяли чёрные, Горбенко пришёл в синем, а я решил выпендриться и купил белоснежный.

Панорамный, с видом на Лондон, ресторан был полупустой, но метрдотель спросил бронь.

– Моя секретарша забронировала нам столик у окна, – на корявом английском объяснил Президент.

Тот скорчил презрительную физиономию, мол, ничего не понятно, но всё же сказал:

– Одну секундочку.

Бронь не нашлась, и нас, к великому разочарованию, посадили за круглый стол в середине зала. Разъяснили:

– Мест у окна нет.

Мы присели – все довольно весёлые, только Президент разглядывал меню с недовольным выражением лица – и подозвали официанта. Заказывали всё самое пафосное, не пытаясь расшифровывать загадочные названия, и, напоследок, я говорю:

– А ещё, будьте добры, нам бутылку «Барона Ротшильда» 1983 года.

Изысканное вино Chateau Mouton Rothschild 1983 стоило порядка трёх тысяч фунтов, поэтому официант уважительно покивал головой и даже чуть склонился, записывая заказ.

– Мне теперь идеологически противна мысль о дешевизне и экономии, – скорчил я чванливую мину.

– Ой-ой-ой, – сказал Классик.

Еду готовили долго и приносили маленькими порциями. На протяжении двух часов нам подавали ломтики ландской птицы с муссом из сельдерея, ферментированную перепёлку на ложе из зелёного салата сюкрин, моллюсков Дьеппа, опреснённых берёзовым соком. Было неплохо, но вино нам понравилось больше. После того, как мы выпили две бутылки, подбежал метрдотель:

– Господа не желают пересесть к окну?

– Господам уже по одному месту – в унисон заявили мы со Старым, уже хорошо заправленные, и довольно рассмеялись, хлопнув друг друга по плечу. В итоге, остались на прежнем месте, которое уже стало родным, и даже Президент смягчился. Классик с Бульдом затеяли эмоциональный спор, у кого лучше вкус на девушек.

– Что может быть лучше богемной, холёной красотки… – мечтательно закатил глаза Классик.

– Например, природная и натуральная красота, – сказал Бульд.

– Женщина должна следить за собой, ухаживать… у неё от этого и блеск в глазах, и настрой правильный. Тем более, правильная косметика даёт шанс даже не очень красивым от природы женщинам быть эффектными.

– Тьфу, намажутся, как клоуны в цирке, помада эта красная, смотрится вульгарно. Минимум косметики должно быть на девичьем лице, – не унимался Бульд.

Классик сморщился:

– Немного объёма во рту ещё никому не мешало, – подняв брови, сказал он. – Вы поняли, да? Объём во рту. Что не смеёмся? Вообще, у меня как-то раз была девушка, которую я никогда не видел ненакрашенной.

– И куда она пропала? – спросил Президент.

– Наверное, смыла косметику, и ты её не узнал, бедолага, – поддел Бульд.

В разговор вмешался Старый:

– Не понимаю, о чем вы спорите? Вы имеете одних и тех же девушек, только Бульд стал делать это на двадцать лет раньше.

Классик недовольно крякнул, а Бульд заржал.

Когда мы заказали четвёртую бутылку, к нам подошёл уже красного цвета метрдотель и заискивающе произнёс:

– Господа, я сильно прошу прощения, но Chateau Mouton Rothschild 1983 кончился. Есть только Chateau Mouton Rothschild 1985…

Повисла пауза. Я, после нескольких секунд раздумий, всё-таки дозрел и махнул рукой:

– Неси!

Официант принёс новые бокалы и налил мне на пробу не более одной трети. Я поджал губы, профессионально вдохнул содержимое и с видом французского сомелье начал описывать рукой полукруги. Рука набирала обороты, и красное сухое красивой струёй выплеснулось прямо на мой белоснежный смокинг. Официант ахнул, все загнулись от смеха, я озадаченно разглядывал испорченный костюм.

Счёт нам выставили на двадцать пять тысяч фунтов.

Глава двадцать четвёртая. 2024. Президент

Я вытащил карточку, и идентификатор моргнул зелёным. Здесь, внизу на Боровицкой, размещалось бюро управления информационной безопасности Компании – БУИБ.

Две мои инвестиционные страсти – я плотно сижу на биотехе, вкладываю в российскую фармацевтику и много вливаю в цифровую безопасность, чтобы на всех уровнях защитить наши активы.

Здесь, в зонированном помещении, беспрестанно вглядываясь в широкоформатные мониторы, по двенадцать часов в день работали тридцать два человека. БУИБ считается самой закрытой организацией внутри Компании, никто, включая меня, не знает, чем в данный момент занимается тот или иной сотрудник. Кто-то разрабатывает внешние угрозы, типа вирусных атак на программное обеспечение или поиск уязвимости сетей, а кто-то заточен на внутреннюю безопасность. Начальнику бюро дано официальное согласие акционеров на проверку всех без исключения сотрудников, и даже членов управляющей компании.

В арсенале наших айтишников совсем неплохое оборудование, и их возможности огромны. Мы стараемся не преступать закон, но из-за единичных случаев я знаю, что некоторые из ребят умеют просматривать мессенджеры, заниматься НАЗом – негласной аудио- и видеозаписью, ПТП – прослушкой, Т-эшкой – то есть маршрутизацией, с её помощью можно определить, где телефон проявляет активность и вычислить геопозицию любого человека. Кое-кто из парней пару раз использовал Бюро в личных целях, но я это запрещаю. Самому мне уже шпионить не за кем, поэтому слежка не интересует, только защита. Кончилось время стрелок и убийств, настало время кибератак, ментовского беспредела и лютых налоговых проверок.

В прошлом году именно ребята из БУИБ полностью нафаршировали мой дом именно тем, что я показывал Павлу – мониторинг здоровья, электронные ключи, облачные сервисы, умные гаджеты.

Я переступил порог Бюро, пара технарей, с которыми я был знаком лично, как по команде встали, остальные не обратили на меня никакого внимания. В небольшом отдалении за стеклянной ширмой находилось место начальника бюро. Им у нас работал Владимир Ефимович, доставшийся в наследство от государства, въедливый ФСБшник шестидесяти пяти лет. Увидев меня, он причесал бороду и неторопливо двинулся в мою сторону.

– Приветствую, Егор Анатольевич, – официально сказал он. – С оказией к нам?

– Так, осматриваю владения.

– Чем могу помочь?

Я заложил руки за спину и пошёл вдоль мониторов. Все сотрудники сидели перед абсолютно тёмными экранами, я вгляделся – разглядеть, что на них, не представлялось никакой возможности.

– Что они делают? – я показал на монитор. – Ничего же не видно.

– Правильно, – с удовольствием сказал он. – У всех установлены антизащитные стёкла для мониторов, поэтому сбоку ничего не будет видно, только под особым углом и на определённом расстоянии.

Я подошёл поближе, но как только на экране начали просматриваться очертания, айтишник заметил меня и повернулся.

– Таким образом, никто незаметно не может подобраться к владельцу компьютера и считать информацию, – сказал Владимир.

– Как же вы их контролируете? Может, они там в «змейку» играют.

– Может, и играют. Только на эффективности это сильно сказываться будет, а у меня репутация человека, который легко расстаётся с сотрудниками.

Я кивнул:

– Что, нет новой информации по нашим хакерам?

– Егор Анатолич, думаю, уже и не будет… всё, что могли выяснить, мы выяснили: они проникли в локальную сеть через любой из открытых портов. Система безопасности в отеле – лёгкая мишень, им не составило труда атаковать сеть через уязвимый роутер. Деанонимизировать злоумышленников не удалось. У нас есть запись того аудиоролика, да там пусто, как в дежурке после девяти: данные зашифрованы, голос роботизирован, самого оратора, так сказать, вычислить невозможно. Голяк. С этим сейчас сталкиваются многие компании, да что там… целые государства, поэтому время от времени стоит анализировать ландшафт киберугроз.

– Интересный термин.

– Современный. Всё, что мы можем сделать, это защититься, но, к сожалению, защита – это всегда про прошлые атаки и никогда про будущие или про потенциальные угрозы. Можно защититься и предотвратить то, о чём знаешь, залатать ту брешь, которая уже была когда-то пробита, но стоит помнить, что мы всегда защищаемся от прошлого.

– Эффект прививки.

– Точно. В этом направлении мы, в целом, более чем подкованы и сейчас усилили защиту, но нельзя использовать старые проверенные методы к новым реалиям, помните? «И никто не вливает молодого вина в мехи ветхие…»[15], – процитировал он. – Всегда выигрывает тот, кто лучше адаптируется в новых условиях, кто может лучше предвидеть и точнее просчитать различные варианты.

– И мы хорошо адаптируемся к новым условиям?

– Вполне. Я выделил пятерых, они как раз занимаются новейшими способами кибератак. Один из них, кстати, ваш Никита, парень головастый, ничего не скажешь.

Меня это порадовало, но я решил никак не комментировать.

– Пока больше ничего такого? Никаких даже мелких атак?

– Пока тихо.

– Хорошо, что тихо.

Я ещё немного походил по Бюро под пристальным взглядом начальника, он уже явно начал тяготиться моим присутствием, и подошёл к Никите. Парень уже давно заметил меня и просиял, когда я хлопнул его по плечу.

– Никитос, пойдём погуляем.

Он вскочил, сбросил капюшон, и мы прошли в комнату приёма. Там не было ничего, кроме дивана и маленького столика. У айтишников будто дресс-код такой, мировой – худи с капюшоном, видно они специально ограничивают пространство, чтобы усилить зрительную концентрацию.

В Компании Никиту, названного племянника Классика, недолюбливают за суровый вид и немногословность. Он действительно такой, Бульд говорит, что парень тихушник и себе на уме. Мне вначале тоже так казалось, но потом, когда мы сблизились, он прямо-таки растаял, стал совершенно другим человеком, открытым и доброжелательным. Я сумел его разглядеть: Никитос только на вид деревенский Ванька, а так настоящий айтишный талант. Из-за той жуткой истории с пожаром в две тысячи тринадцатом году, когда загорелся один из наших региональных ТЦ – погибла девочка, его сестра. Классик тогда принял всё очень близко к сердцу и взял с меня слово не распространяться о мальчике, который перебрался в Москву и стал работать у нас в IT-отделе, как только ему стукнуло восемнадцать. Владимир Ефимович как-то сразу прочухал, что парень толковый, и я стал доверять ему мелкие поручения. Тихий худенький мальчик творил настоящие чудеса.

– Как дела, Никит? Садись.

Я указал ему на диван, и он из вежливости замялся, не зная, послушаться ли старшего или отказаться.

– Да садись, я сегодня насиделся, постоять хочу.

Он аккуратно присел на край дивана и стал рассказывать, что теперь будет заниматься поиском регулирования новейших кибератак:

– Шпионы не дремлют, работы очень много – закончил он.

– Ты слышал когда-нибудь про хакеров из Ghostnet?

Никита оживился:

– А то! Это довольно известная русская кибергруппировка. Своими атаками навели шухер пару лет назад! Тогда они получили доступ к куче секретных данных наших правоохранительных органов, гигабайт триста, не меньше: видеоролики, электронные письма, аудиофайлы, документы всякие по разведке за последние десять лет. Всё это разместили в свободном доступе в даркнете. Даркнет – это…

– Я знаю, что это, – перебил я. – Дальше давай.

Если Никита и удивился, то виду не подал и продолжил:

– Дальше… ну им ещё Русская православная церковь не нравилась, они вроде как слили данные об их тайных сделках, но я в этом особо не копался… Я только знаю, что в какой-то момент стали говорить, что призраки станут самым главным хактивистским объединением в мире. Дядя Егор, можно я встану?

– Конечно, как тебе удобно. Почему так стали говорить?

Он вскочил и затараторил:

– Во-первых, потому что их было очень много, типа прямо шесть тысяч человек, во-вторых, атаки стали серьезные, масштабные. На мой взгляд, русские хакеры сейчас одни из самых сильных в мире, круче американских намного. Есть ещё, конечно, израильские и китайские группировки, тоже мощные.

– У хакеров что, есть почерк?

– Скорее интонация, с которой они пишут коды.

– Ладно, что ещё с этими призраками?

– После того, как их начали щемить ФСБшники, они стали рушить сайты правительственных структур России: почты, МВД, хакнули даже сайт Верховного суда. Потом выступили и тем самым ушли в глубокую оппозицию. По итогу как-то всё заглохло.

– Почему?

Он пожал плечами.

– Ушли в банальщину. Мелочь всякая, взломы электронных почт чиновников, аккаунтов знаменитостей, дампы баз данных банков, блокировка устройств, ерунда всякая.

– Хорошо, чисто теоретически, могут ли хакеры украсть у нас деньги?

– Только те, которые на внутренних счетах, но там немного. Относительно немного. Почему вы об этом спрашиваете? Вы думаете, призраки связаны с атакой на Компанию в вечер презентации?

– Не знаю, – уклончиво ответил я.

– А почему вы так думаете?

– У тебя есть личные соображения по поводу того, кто это может быть?

– Я не располагаю информацией, Егор Анатольевич. Я слушал ролик много-много раз и не понимаю главного, – он внимательно посмотрел на меня. – Чего они хотят…

– Продолжай.

– Вот от этого и надо плясать, как мне кажется. Схема действия и логика должна быть очень простой. Они хотят денег? Напугать? Может быть, у них личные причины… Вряд ли хакеры заказали убийство Дмитрия Бронштейна… может быть, те, кто убили его, наняли хакеров? Только зачем? Думаю, лучше вас самих все равно никто не знает мотивов этих ребят, насколько они в действительности могут навредить Компании и лично акционерам… не знаю.

– Скажи, ты всех этих программистов знаешь из БУИБА?

– Почти всех, многие прям отличные ребята.

– Может ли здесь быть хакер из призраков?

– Из призраков? – переспросил Никита и вполне искренне рассмеялся. – Нет, дядя Егор, это всё не так работает. Вы представляете себе хакера, который в одиночку может успешно запланировать, а потом реализовать хактивистическую акцию, но ведь это не так. Вернее, бывает и так, но это, скорее, исключение. Насколько я знаю, призраки – огромное объединение, у которого должно быть что-то типа координационного центра, он бы отвечал за формирование общей цели. Ну, например, борьба с заводом на Байкале, чтобы окружающую среду не загрязнял. Это цель. Дальше задачи распространяются по подразделениям – одному дают задание хакнуть ТЦ, и по всем мониторам пустить бегущую строку: «Вы видели, сколько людей умирают на Байкале?», другой занимается шантажом гендиректора этого завода, третий записывает и распространяет ролики по соцсетям. У каждого свои функции. Они не знают, как работают остальные. То есть, это целая армия хакеров, работающих по принципам блокчейновского наркокартеля.

– Так, ты ничего не понял, я переформулирую, может ли кто-то из группировки работать у нас?

Я вперился в него взглядом, ожидая колебаний или неуверенности, но Никита ответил без какой-либо заминки:

– Это маловероятно. Многие тут по-настоящему крутые программисты, «призраки», все же, совершенно другого уровня. Знаете, дядя Егор, у меня ведь нет тут семьи, поэтому с некоторыми ребятами я дружу. Ходим после работы пиво попить и в настолки поиграть.

– Я рад, что ты сумел влиться в коллектив, Никит, а то поначалу ведь у тебя с этим возникали проблемы.

– Было такое, – не стал юлить он. – Спасибо, мне очень лестно, что вы и Антон Павлович так по-отечески заботитесь обо мне. Так вот, многие из ребят – профессионалы в области промышленной безопасности. Например, тот же Киря – прекрасный спец, полгода назад ради интереса взломал сеть «Сапсана», вот смеху-то было. На каждом пассажирском мониторе всю поездку из Петербурга в Москву крутилась порнография, представляете? – он стал смеяться, но, заметив мой серьёзный взгляд, осёкся. – А почему вы думаете, что Ghostnet связан со взломом на презентации?

Я вытащил свой телефон и показал Никите сообщение: «Здравствуйте, господин Президент. Погуглите на досуге, что такое Ghostnet».

Глаза Никиты округлились:

– Ого-го. Ничего себе. Давно они вам это прислали?

– С неделю назад. Я передал сведения спецам в БСТМ МВД, но пока глухо.

– Есть ещё одна теория, моя личная…

– Слушаю.

– Честно говоря, маловероятно, что это реальные призраки, – он поцокал языком. – Ведь, когда речь заходит о хактивизме, сложно определить, кто перед тобой – настоящий представитель объединения или фейк. Это вообще может быть кто угодно.

– Может быть.

– Кстати, вы почему не ответили?

– Не понял?

– Они же вам в Телегу написали, вы, значит, можете ответить.

– Ответить что?

– Напишите, что вы погуглили.

Я неуверенно посмотрел на открытый диалог. На иконке чата был изображён сотканный из дыма призрак с открытой пастью. Я набрал текст: «Добрый день. Я погуглил» и отправил.

– Всё это волнительно, – сообщил Никита. – Но вы не волнуйтесь, Егор Анатолич.

Рядом с номером телефона высветилась надпись «онлайн», и сообщение отметилось двумя галочками – прочитано.

– Прочитано, – объявил Никита.

– Вижу.

«Онлайн» мигнуло и исчезло.

– Знаете, что ещё. Я всё-таки думаю, что вряд ли хакеры могут быть причастными к чему-то криминальному, я имею в виду, к настоящему убийству. Мы обычно не занимаемся таким. Здесь всё делается ради денег или веселья, прикольно ведь смотреть, как сидит какой-нибудь жирный криптовалютчик у себя в шикарной хате, и вдруг у него блокируется приложение, на котором куча битков, а телевизор начинает высвечивать угрожающие сообщения типа R. I. P. Ещё и камеры по всему его дому понатыкали и угорают над реакцией. Они могут украсть, но убить… мне кажется, – нет.

– Угорают над реакцией, – задумчиво повторил я. – Может быть.

Глава двадцать пятая [1992. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: запись о том, что своевременная реклама – действительно залог успеха]

Сауна находилась в гостинице «Береста» в Новгороде. Гостиница привлекала туристов, в первую очередь, своим огромным рестораном на первом этаже, поскольку там был шикарный шведский стол. Надо сказать, что после того, как наша компания посетила завтрак два дня подряд, руководству пришлось прикрыть лавочку за нерентабельностью. Поэтому теперь мы ездили туда в сауну.

Сухой жар проникал через нос, и Старый закашлялся.

– Так вот, – сказал я, тяжело дыша. – Мы всё время крутились по схеме: купи – продай. Так всегда: купля совершается ради продажи, а продажа ради купли, но это замкнутый круг.

– Круговорот денег в природе, – пожал плечами Президент. – Главный принцип рыночной экономики – стоимость меняет форму с денежной на товарную и обратно.

– Да, – согласился я. – Только что будет, если мы выйдем из товарообмена и как бы встанем над «покупателем и продавцом». Нас же не единичная прибыль интересует, а её неустанное движение.

– Поясни.

Я сделал довольное лицо и объявил:

– Мы можем сдавать в аренду оборудованные места. Как бы вещевая ярмарка под крышей.

– Оборудованные? – не понял Старый.

– Ставим столы из ДСП, вешалки и сдаём в аренду. Я видел подобное в Москве: коридоры, куча вешалок, стоят челноки и продают всё.

– Всё, это вещи? – уточнил Бульд.

– Вообще всё: кожаные куртки, меха, сапоги, кроссовки, джинсы… адидасы, ковры, попкорн в кулёчки насыпают. И техника есть любая, Sony, Panasonic, Supra, даже видеомагнитофон Sharp стоял за четыреста девяносто долларов. У меня Олька такой хочет. Понимаете, московская ярмарка будто говорит: «Спасибо, что зашёл за дубленкой своей жене, но посмотри ещё и на эту прелестную шубу для своей любовницы». Она показывает покупателю буквально весь ассортимент, предлагают ему выбор: вот ряды вдоль, вот поперёк – всё просто! Крышуют это всё чеченские бандиты, и только одно такое место в Москве приносит минимум по тысяче долларов в месяц.

– Почему в долларах? – удивился Старый.

– Да потому, что рубли – совершенно непонятное явление, – ответил вместо меня Президент, обтирая мокрое от пота тело руками. – Экономики нет, закона нет.

– Как нет? – возразил Бульд. – Есть у нас особый закон, бандитский.

Все замолчали, тишину нарушил Старый:

– Получается, мы кардинально меняем курс развития Компании.

– Верно.

– Идея неплоха. Как бы ты оценил риски?

Я задумался:

– Как всегда… примерно пятьдесят на пятьдесят.

– Ребят, а как быть с местом?

– Купить землю и строить – не вариант, у нас бюджета нет. Только если аренда, – сказал Президент.

Я кивнул:

– Конечно, у меня есть на примете два объекта в черте города: здание кинотеатра ближе к центру и спортивно-концертный комплекс на юго-западе. Проблемы с обоими.

– Что за проблемы?

– За кинотеатр город просит астрономическую сумму, а СКК находится на территории Малышева, – сказал я. Александр Малышев был одним из крупнейших криминальных авторитетов Санкт-Петербурга, имел свою ОПГ, курсировавшую по городу, охраняя подконтрольные точки и собирая налог. Последние пару лет он довольно успешно пробивался в солидные бизнесмены.

– Так возьмём его в долю, – предложил Бульд.

– Рассматривается, – с расстановкой сказал Президент.

Уже на следующий день мы, щурясь от утреннего солнца, смотрели на крупнейший в Петербурге комплекс, который гордо назывался СКК им. Ленина. То было монолитное бетонное кольцо в стиле неоконструктивизма на проспекте Юрия Гагарина, восемь.

– Чисто Колизей, – сказал Классик.

– Мощно, – согласился Михеич. – Что с ценой?

– Цена нам нужна ниже низшего предела, – добавил Классик.

– Озвучили сумму в восемнадцать тысяч долларов.

– Так это первая цена, без битья, – сказал Михеич.

Мы заржали, а я забегал и замахал руками:

– Смотрите, вон в круговом фойе второго яруса можно сделать вещёвую ярмарку. Здесь, у центрального входа, повесим вывеску, плакаты там всякие, тут вот касса, надо сделать входную плату – по десять рублей с человека…

– Ребят, но тут пусто, ни одного человека, – сказал Бульд.

– Ты на часы смотрел? Все, кто мог, уже на работе, дети в школе, бабули по домам шапки вяжут.

Президент задумчиво сказал:

–Мы должны уложиться в двадцать тысяч долларов.

Мы уложились в тридцать тысяч долларов, оборудовали целых двести двадцать мест для продажи вещей и стали ждать наплыва людей – первая в Санкт-Петербурге крытая вещевая ярмарка открылась третьего декабря. Директором СКК в то время был настоящий сибиряк. Первую неделю ожидания он заставлял нас с Бульдом каждый день, закусывая пахнущими зразами, пить водку и непременно с чувством: «Давайте, ребята, ещё по одной. Не позорим нацию!» Ещё через две недели стало ясно, что в среднем мы можем рассчитывать не более, чем на две тысячи посетителей в день: это шло вразрез со всеми запланированными расчётами и было смерти подобно. Бульд был в растерянности, Старый откровенно паниковал.

– Чего делать, ребят? Мы так долго не протянем, – сказал Бульд.

– Спокойно, парни. Я думаю, – ответил Президент.

– Наших денег хватит ещё на двадцать пять, тридцать дней, не больше – сказал Бульд.

– Тают денежки, – схватился за голову Старый.

– Нужна реклама, – сообщил Президент.

– Это ясно. У нас она есть.

– У нас она не работает. Скоро восьмое марта, нужно пустить бегущую строку на телевидении.

– Это очень дорого, – задохнулся Старый.

– Необходимо, – сказал Президент.

– Можно пустить бегущую строку между сериями «Рабыни Изауры», – сказал Бульд.

– Неплохо, – одобрил Президент.

– Да вы знаете, сколько это стоит?

– Мы же не рекламный фильм снимаем. Строка, я думаю, будет стоить порядка пятнадцати – двадцати тысяч долларов.

– Сколько?! Ребят, мы разоримся!

– У нас другого выхода нет, – сказал Президент. – Иначе через месяц мы просто закроемся.

– Давайте рискнём!

В девяностые только определённые люди могли получить доступ к большим деньгам, потому что банки давали их под огромные проценты. Какие-то деньги у нас, конечно, были… к этому моменту каждый успел обзавестись собственным кустарным бизнесом: Бульд со Старым возили горькие сигареты в Белоруссию и Украину, наваривая триста процентов с продажи, Президент торговал унитазами, я вместе со своей тётей взял средства у частников под расписку и на эти бабки запустил серию шампуней. Шампуни эти, кстати, были неплохие, «Ландыш» закупался по оптовой цене, переливался в овальную бутылочку «Импульс. Сексуальные локоны» и продавался с наценкой.

В общем, мы, как могли, вкладывались в производство, и с деньгами у нас было совсем туго. Больше всех свободных средств было у Старого, но и он на прошлой неделе купил свою первую машину – зелёный москвич 2140. Так что отдать порядка двадцати тысяч долларов за рекламу на телевидении было почти неподъёмно.

– Решаем, парни, – подвёл итог Президент. – Давайте голосовать.

Бульд поднял руку, я тоже, Старый, поколебавшись, присоединился.

Бегущую строку показали два раза: в среду и пятницу, а в субботу ярмарку посетило тридцать тысяч человек.

Глава двадцать шестая [1992. ИЗ ДНЕВНИКА БЁРНА: запись о циркуляции мира и смене ролей]

Продолжить читать на другом устройстве: