Первым позвали на допрос Пахомова. Он выпрямился, повернул лицо к друзьям. Семь пар глаз нашли его взгляд. Пахомов тепло усмехнулся. Как благодарны были друзья за эту спокойную теплую усмешку!
В комнате расположились немецкие генералы и офицеры. Переводчик шуршал бумагой.
— Цели вашего появления у нас в тылу нам ясны, — сухо сказал через переводчика генерал с холодными голубыми, на выкате, коровьими глазами, — отвечайте, кто вам дал задание, кто послал вас к нам в тыл?
Глаза Пахомова сверкнули насмешливым огоньком. «Кто послал? — воскликнул он мысленно. — Весь советский народ, вся родина, все разумное и честное на земле, я сам, я сам себя послал, чтобы вредить вам, подлые и опасные гады…»
Пахомов молчал.
— Отвечайте же, — спросил снова фашистский генерал, — семь человек, которые взяты в плен вместе с вами… кто они? Комсомольцы? Москвичи? Вы знаете их? Назовите их имена. Кто вас послал? С какой частью Красной Армии вы связаны? Отвечайте.
Пахомов с гордой усмешкой смотрел на генерала. «Неужели тебе непонятно, скотина, что я ничего не скажу?» — говорил его взгляд.
— Ваше молчание принесет вам большие неприятности! — взвизгнул вдруг маленький круглый офицерик, и поросячья физиономия его побагровела. Пахомов сверху вниз посмотрел на офицерика. «Неприятности?! Да какие же вы можете причинить мне неприятности? Самая большая неприятность, что я не прострелил твою свиную голову. Не успел как следует разделаться с вами. Но это сделают другие. Какие неприятности вы можете теперь мне причинить? Вы, жалкие, тупоголовые людишки, ничтожество, насекомые. Самое большое, что вы можете сделать, — убить меня. Ну, а дальше?»
Тяжелое молчание повисло в доме. Генерал отвел глаза от спокойного, светлого и чуть насмешливого лица Пахомова.
— Увести, — злобно пробормотал он.
Так же стойко и гордо вели себя на допросе все восемь товарищей.
— Если вы нам ничего не скажете — вас ждет смертный приговор. Вы понимаете это или нет? — зло прикрикнул фашистский начальник на Женю.
На бледном лице Жени выступил лихорадочный румянец. Серые глаза полыхали недобрым и гордым огнем. Женя вскочила со стула.
— Я понимаю это и отвечаю третий и последний раз: мне с вами говорить не о чем!
Третьей допрашивали веселую, светлоглазую, юную Шуру.
— У вас есть родители? — спросил генерал.
— Мама, — ответила Шура, съеживаясь, как девочка.
— Вашей матери будет очень приятно увидеть вас, — многозначительно улыбаясь, сказал фашист.
Шура выпрямила плечи.
— Ей будет еще приятнее знать, что я не изменница! — страстно воскликнула девушка.
Генерал приказал обыскать Шуру. Солдаты сорвали с нее пальто. Шура горящими глазами следила за их движениями.
«В пальто… в пальто зашито… они найдут!»
Да, они нашли. Щуря глаза, генерал поднес к лицу девушки маленькую коробочку с взрывчаткой.
— Что это? Я спрашиваю вас, что это? — дрожа от гнева, спросил генерал.
— А вы не видите, что ли? — громко, почти насмешливо воскликнула Шура. И криво улыбнулась.
Несколько секунд все молчали. Потом самый главный фашистский начальник подошел к девушке и спросил в упор с злым изумлением, которое он не мог скрыть:
— Да вы боитесь чего-нибудь в жизни, чорт побери?!
— Чего именно? — спросила Шура, глядя прямо в глаза фашисту своими ясными глазами.
— Ну, хотя бы смерти, от которой вы сейчас на волоске? — пробормотал генерал, подергивая шеей.
— Я не хочу умирать, — страстно воскликнула Шура, и в голосе ее задрожала прозрачная печаль, — я хочу жить! Мне бы хотелось жить долго, чертовски долго, но если суждено умереть за советскую Родину… Пусть! Раз так случилось — я умру!