Пирамида предков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Никаких замков, никаких неиссякаемых фонтанов, ни пруда, ни кувшинок, ни старых стен. Нет даже руин или хоть каких-то памятных знаков, которые могли бы расшевелить воспоминания. Грядки с салатом, фруктовые деревья, крокусы, фигурки гномов, украшающие сад. Нет больше сказочного места.

То, что случилось здесь, случалось повсюду. Люди обустраивали гнезда для себя и для детей, у каждого свой клочок земли, у каждого своя грядка с редиской, свои яблоки с собственной яблони. Нет, не утрата больших, окруженных просторными садами вилл, фонтанов и искусственных прудов печалит меня. Так что же тогда?

В ресторане, куда мы зашли, играл музыкальный автомат, официантка была очень молода, я и надеяться не могла, что она знает, как здесь все раньше выглядело, но тем не менее спросила ее, сколько лет этой деревне.

Тридцать лет, сказала она, не раздумывая долго, тридцать лет назад всю гору разделили на участки, а еще раньше, наверху, где сейчас последние дома, стоял один-единствеиный дом, это была вилла с маленькой башенкой. Там был еще искусственный пруд и фонтан. В Вольфсграбене есть хроника, там все написано.

Откуда вы знаете, спросила я, кто вам об этом рассказал?

Мы это в школе проходили, ответила девушка. На краеведении.

Вот как бывает, когда человек живет слишком долго, сказал отец. Весной 1916 года я был здесь последний раз.

Генрих записался на медицинские курсы, он боялся, что война закончится не скоро, что его могут призвать и заставят стрелять в людей. Если он будет санитаром, сказал он себе, то его никто не заставит.

Летом 1916 года его призвали, несмотря на слабую конституцию, из-за которой его дважды признавали негодным, но теперь это уже не служило препятствием. В Ольмюце его одели в форму, выдали пару парусиновых туфель, поскольку сапог в этот момент не оказалось, и пеньковый ремень; форменные брюки были ему слишком длинны и слишком широки, гимнастерка — узковата и коротковата, темно-синяя фуражка с имперским латунным орлом сразу сползла ему на глаза, и несколько секунд он стоял в полной темноте. После того как отца одели во все это обмундирование, его познакомили с основными командами: «смирно», «равняйсь», «шагом марш».

Во время коротких учебных марш-бросков он познакомился с окрестностями Ольмюца, а во время утренних месс изучил внутреннее убранство собора. Нет, знаменитый орган Св. Маврикия он не слышал. А вот часы на ратуше помнит.

Ольмюц — город барокко, город-крепость, епископский город, резиденция герцогов Пшемысльских, железнодорожный узел, старинный торговый центр, лежащий на перекрестке важнейших дорог Моравии, епископство с 1063 года, архиепископство с 1777 года, гарнизонный город, солдатский город.

Я представляю себе широкую, плодородную долину реки Ханны, мягко спадающие к ней отроги Судет, воображаемым карандашом я подрисовываю сюда город Ольмюц с большой центральной площадью и узкими переулками, над которыми нависали подпорные арки домов, собор Св. Маврикия в готическом стиле, с массивной, сложенной из серого камня башней, собор Св. Михаила, громоздкие купола которого возвышаются над крышами домов, я рисую собор Св. Венцеля и его башни, церковь Марии Шнее в стиле барокко, колонна Святой Троицы, колонна Девы Марии, фонтан Св. Марка, фонтан Кесарей, где символически смешиваются воды Марха и Одры, на ближнем холме часовня паломников, резиденция архиепископа, ратуша с волшебными часами.

Я пририсовываю туда казарму, которую никогда не видела, и в изображении ориентируюсь на то, как казармы выглядят в общем и целом, бесконечный ряд окон, мрачные дворы, широкие, распахнутые ворота, я представляю себе Генриха, который в парусиновых туфлях выходит из казарменных ворот.

Однажды в воскресенье утренним поездом из Мэриш-Трюбау приехал Адальберт, увидел выходящего из собора сына и пришел в ужас. Он дал ему большую сумму денег и велел немедленно заказать форму по мерке. Тогда это можно было сделать. Полковой портной сшил форму, рейтузы, гамаши, нижнюю блузу и длинную серую армейскую шинель, безупречно скроенную.

Его научили ружейным приемам и милостиво оставили в тылу, он три семестра изучал медицину и лечил солдат согласно предписаниям полкового врача. Болезни выше пояса — аспирином, болезни ниже пояса — касторкой, в прочих случаях годился йод. Больные зубы дергал разбойничьего вида и могучий, как медведь, денщик.

Они называли его добровольцем-одногодкой, хотя он пришел не по доброй воле, и в один прекрасный, солнечный августовский день его погрузили в поезд, который шел в Польшу. На вокзале в Ольмюце собрались родные и знакомые солдат, чтобы попрощаться на время или навсегда, городской оркестр играл марши для подъема духа, под конец заиграл гимн, военные на перронах встали по стойке смирно, гражданские сняли головные уборы, женщины плакали. Поезд тронулся.

(Через три месяца умер император, его наследник Карл попросил у Антанты мира, Антанта отказала. Генриху было разрешено вернуться домой совсем не так скоро, как он надеялся.)

Весь путь добровольца поневоле я прослеживаю по географической карте, веду пальцем по тем дорогам, где он прошел и проехал, удаляясь от города Ольмюца, в котором некогда, в 1848 году, император Фердинанд взвалил бремя правления на узкие плечи племянника Франца Иосифа, объявленного по этому случаю совершеннолетним; Благослови тебя Боже, мужайся, да хранит тебя Бог, на все Его воля.

(Фердинанд, бежавший в Ольмюц, запуганный ужасными событиями в городе-резиденции Вене, где его военного министра повесили на фонарном столбе, император Фердинанд, прибывший 14 октября, около четырех часов пополудни, к воротам города со своими придворными в сильно запыленных каретах, хмуро созерцающий происходящее под грохот канонады и колокольный звон, император, уже восемь дней не снимавший платья, принял присягу коменданта крепости и магистра, какие-то крестьянские мальчишки распрягли загнанных до полусмерти императорских лошадей и сами протащили карету Фердинанда через город, что вызвало воодушевление в толпе. За оцеплением, состоящим из минеров, саперов, солдат ополчения и национальной гвардии, толпился народ, процессия проехала мимо ратуши, по Шпорергассе, по Мариенплатц, к резиденции архиепископа.

Сквозь лупу я рассматриваю сцену, которую двадцатью восемью годами позже запечатлел маслом художник Рабенальт: Фердинанд, отказывающийся от наследного трона, молодой Франц Иосиф, тщедушный, с узкими плечами, преклоняет колени перед своим дядей, справа от Фердинанда его супруга Анна, слева родители Франца Иосифа, эрцгецог Карл Франц с супругой Софией, за ними братья Франца Иосифа Максимилиан и Карл Людвиг, справа на картине князь Виндишгрец, хорватский наместник Елачик и принц Лобковиц в пышных, одеяниях.

Я мысленно вношу в картину движение, фигуры, застывшие под кистью художника, начинают двигаться. После того как дядя Франца Иосифа произнес уже упомянутые слова, обнял и поцеловал его, тот поворачивается к императрице, тоже обнимает и целует, то же самое делают эрцгерцог Карл Франц и его супруга София, остальные члены императорского дома поднимаются со своих кресел, Франц Иосиф протягивает каждому из них руку и прижимает ее потом к сердцу.

Был оглашен протокол события, слезы, заструившиеся по щекам собравшихся, рыдания, от которых не могли удержаться придворные дамы, в протоколе упомянуты не были.)

Я удаляюсь от города Ольмюца, в котором в это время уже не хватало продовольствия, люди много часов простаивали в очередях у магазинов (ни колбасы, ни ветчины, ни копченого мяса, ни богемского или голландского сыра, ни неботайнского творога, а о масле и речи не было), из города Ольмюца, в госпиталях которого лежали сотни раненых, церковные колокола которого были разбиты на куски и вывезены (нет больше гармоничного трезвучия Св. Галлена, Св. Венцеля и Девы Марии, нет утреннего звона восьмитонного колокола Св. Марии по вторникам), я еду той же дорогой, какой шел тогда поезд с Генрихом, добровольцем поневоле, к Прерау, от Прерау в Мэриш-Вайскирхен, из Мэриш-Вайскирхена через Мэриш-Острау в Тарнов.

(В то время каждый месяц публиковали карты хода военных действий, и по ним можно было узнать, что войска австро-венгерской армии заняли территорию в 550 000 кв. км, что превышает площадь Германии.)

Я точно помню рассказы отца. Чем больше мы удалялись от родины, тем отчетливее проявлялись следы войны. Пелена скорби покрывала местность, и без того унылую.

Проехав Ржецов, Ярослав, Раву-Руску, поезд наконец достиг Сокала, который находился вблизи тогдашней государственной границы России.

Сокал, восемь тысяч жителей, половина — поляки, другая — евреи, в мирное время, наверное, это сонное провинциальное захолустье, а теперь живой, бурлящий, важный перевалочный пункт, через который фронт снабжался боеприпасами и продовольствием. Грязные переулки были забиты автомобилями и брезентовыми фургонами, запряженными лошадьми.

Вновь прибывших построили невдалеке от вокзала, в непролазной грязи, потом гнали по бревенчатой дороге пятнадцать или двадцать километров по болоту и наконец расквартировали в крестьянских дворах и сараях; офицеры заняли отдельные комнаты.

Санитар совершил обход раненых, ему выделили двух помощников из солдат. Один, долговязый, как каланча, был родом из североморавской деревни Браунзайфен, а другой работал до войны клоуном в берлинском цирке. Свободное время я проводил за изучением польского языка по книге, купленной и присланной мне родителями. Одно время он ночевал в маленькой комнатке в крестьянском доме, там стояла кровать, застеленная цветастым бельем, шаткий стол, лавка и сундук. На стенах висело множество икон, и в самом низу — Матка Боска Ченстоховска.

Везде на солдатских могилах пели песню о верном товарище и Заря, заря, ты видишь, смерть моя близка.