– Камень? Слушай, Мартин, что происходит? Мало того, что в тебя палят ни за что ни про что, так еще и камни швыряют…
– Камень был обернут бумагой, – сообщил Мартин.
– Бумагой? – Алекс, морщась от боли, недоуменно покачал головой. – Это что, шутка такая? – Тут его, кажется, осенило, и на лице появилось выражение страха. – Мартин! Эта бумажка! Ты ведь не хочешь сказать… – Он осекся на полуслове.
– Боюсь, то самое. Курт!
Курт послушно подошел, протянул Алексу лист бумаги и чиркнул спичкой. При свете колеблющегося пламени Мартин увидел на лице Алекса выражение, которое можно описать самым различным образом – от смертельного страха до полного безразличия. Затем его голова откинулась назад, и, кажется, он снова на какое-то время потерял сознание.
Мона участливо посмотрела на Мартина.
– Может, лучше его все-таки довести до больницы?
– Ну да. Пошли, Курт.
Но стоило им склониться над Алексом, как он сам, без посторенней помощи, хотя и с трудом, поднялся на ноги.
– Не надо! – запротестовал он. – Оставьте меня в покое. Спасибо, но в больнице мне делать нечего. Врачи увидят царапину от пули и должны будут – да благослови бог наши законы – обратиться в полицию. А об этом не может… не может… вы слышите меня?
– Но послушай, Алекс…
– Со мной все в порядке. Это просто царапина. Как-нибудь переживу. – Он слегка пошатнулся и ухватился за руку Мартина. – Если вы действительно хотите мне помочь, отведите меня домой. А то меня что-то ноги не держат. А если к тому же где-нибудь поблизости найдется что выпить…
Странная это была и молчаливая процессия, что через некоторое время приблизилась к южному крылу Международного дома. Девушки направились к своему входу, а Мартин с Куртом помогли Алексу войти в лифт и довели до его комнаты. Там он, все еще пребывая в несколько отрешенном состоянии, присел на край кровати; Мартин поспешил к себе за виски, а Курт намочил в ванной полотенце.
От виски Алексу сделалось отнюдь не хуже, а холодное полотенце и вовсе преобразило его. Через несколько минут он выглядел почти нормальным человеком.
– Сигареты не найдется, Мартин? – спросил он. – Самое скверное во всей этой идиотской истории – то, что я где-то там, по дороге, обронил пачку сигарет.
Мартин перебросил ему сигареты, сам сделал большой глоток прямо из бутылки, – кажется, он нуждался в этом не меньше, чем Алекс, – и передал ее Курту.
– Спасибо. Хороший аромат у этого табака. – Алекс откинулся на спинку кровати. – И голова не так болит.
– Слушай, Алекс, – гнул свое Мартин, – ведь это дело так или иначе до полиции дойдет.
– С чего бы это?
– Какого черта, приятель, неужели ты сам не понимаешь? Ведь эта бумаженция, она не только к тебе имеет отношение. Есть еще доктор Шедель и Пол Леннокс. И если удастся выйти на того типа, что стрелял в тебя…
– …все равно ничего так и не раскроется.
– Алекс, Мартин прав, – вклинился в разговор Курт.
– Нет, Курт, Мартин не прав. – Алекс резко распрямился и вновь потянулся к бутылке. – Мартин настолько не прав, что сам этого не понимает. Так или иначе, я прошу вас обоих дать слово, что вы никому ни слова не скажете про всю эту историю. Могу я на вас рассчитывать?
Оба промолчали.
– Какого черта! Это мое дело! Я – пострадавшая сторона. И если я уверен, – а я уверен, – что сам со всем справлюсь, нечего вам вмешиваться.
– Послушай, Алекс, – заговорил Мартин, – я буду с тобой откровенен. Обещаю, полиции я ничего не скажу, да и никому другому тоже, но за одним исключением.
– И что же это за исключение?
– Доктор Эшвин.
– Настоящий доктор Ватсон. Поздравляю, Мартин, ты верный оруженосец. Ладно. Если твой великий знаток санскрита и детектив-любитель хочет все знать, пусть его. В конце концов, я обязан ему доброй услугой. Не знаю, правда, что он из нее извлечет. А как насчет тебя, Курт?
– Буду нем как могила.