– Мона говорит, ты поднимался на сцену в тот вечер? – в интонации Мартина прозвучал столько же вопрос, сколько утверждение.
– Да, но ничего не видел. Да и как увидишь, когда там столько народу толпилось?
– К столу подходил?
– На котором бокалы стояли? Было дело. Но с тобой заговорить не пытался, тебя со всех сторон окружали зрители. Даже взгляд перехватить не мог.
– Ничего необычного не заметил?
– Нет.
– Ну, где вы там застряли? – Голос Моны прозвучал ярдах в двадцати впереди, и мужчины ускорили шаг.
Вдруг Курт снова остановился.
– Необычного!.. Точно. Была одна мелочь. Только сейчас вспомнил. Проходя мимо стола, я услышал, как одна дама в красном платье спрашивает: «Где у них тут фонтанчик с питьевой водой?» Я обратил внимание, потому что и сам его искал. А стоявший рядом с ней невысокий смуглый мужчина – это ведь был доктор Лешин, верно? – сказал: «Почему бы тебе здесь не выпить?» – и указал на бокал на столе.
– Какой? – встрепенулся Мартин.
– Откуда мне знать? Странным только показалось предложение воспользоваться театральным реквизитом. Впрочем, особого внимания я не обратил.
– Ну, а женщина что?
– Она сказала: «Не так-то уж я умираю от жажды», – что-то в этом роде. Точно не скажу, я просто мимо проходил.
Мартин замолчал. Что это, совпадение или какой-то новый важный след? Неужели доктору Лешину пришла в голову безумная идея отравить разом и жену, и ее любовника? Знал ли он об этом романе и давал ей понять, что знает? Или это просто нелепая обмолвка? А ее отказ – чем его объяснить? Тем, что она знала про содержимое бокала, или то было естественное нежелание пробовать на вкус то, что на сцене сходит за вино?
– Так что вы, идете или нет? – окликнула мужчин Лупе.
– Сам-то ты что обо всем этом думаешь? – спросил Курт, догоняя девушек.
– Да ничего не думаю. – И это была чистая правда.
После часовой прогулки, принесшей ему, как и всем остальным, немалое удовольствие, Мартин растянулся в тени большого дерева; Мона присела рядом. Курт и Лупе куда-то ушли, якобы цветы пособирать.
После долгого молчания, которое должен же был кто-то нарушить, Мона спросила:
– Ну, и как твои успехи в роли детектива-любителя?
– Безобразно.
– Как это «безобразно»? – Произнесенное с боливийским акцентом, это слово прозвучало поистине странно.
– Ничего не сходится… – Мартин раздраженно выдернул из земли травинку. – К тому же я нарушил первое правило хорошего детектива.
– О чем это ты?
– Детективы не влюбляются. – Он нежно поцеловал ей руку.
– Pero, que tonterias me dices! – прошептала Мона. – Enamorado tu?[59]
На эти темы лучше всего говорить по-испански, подумал Мартин и, перехватив эстафету у Моны, перешел на этот язык и не умолкал до тех пор, пока оба одновременно не решили, что лучше всего не говорить вообще. И Мартин совершенно забыл, что завтра предстоит дознание по делу об убийстве Пола Леннокса.
Впрочем, эта забывчивость не имела значения, ибо дознание не выявило никаких новых фактов, представляющих сколь-нибудь существенный интерес.
Мартину, в отсутствие родственников, пришлось участвовать в формальном опознании тела. Процедуру эту он нашел почему-то особенно неприятной. Затем последовали вопросы, касающиеся того, что произошло на сцене аудитории Уилера; это стало фактическим повторением его разговора с сержантом Каттингом. О Семерых с Голгофы никто не заикнулся, что совершенно не удивило Мартина. Судя по всему, утечка информации, произошедшая благодаря обращению Уортинга, привела сержанта Каттинга в такое раздражение, что он, видно, дал себе слово просто забыть об этом нелепом символе.
Вскрытие показало, что доза стрихнина составляла три грана – более чем достаточно, чтобы отправить человека на тот свет. Никто из тех, кто мог бы дать показания касательно возможных мотивов покушения, вызван не был, и жюри вынесло предсказуемый вердикт: Пол Леннокс скончался от отравления стрихнином, что квалифицируется как преднамеренное убийство, совершенное одним лицом или несколькими неизвестными лицами.
[59] Ну что за глупости ты говоришь? Ты что, влюбился? (исп.)