«Ты поможешь нам туда пройти?» – спросил я.
«Как велишь, Филипп».
Может, и не случайно он назвал меня просто по имени, подумал я тогда.
Сейчас мы двигались по темной пустынной улице мимо домов, покинутых то ли вчера, то ли многие годы назад, и вот что удивительно: чем дальше мы шли, тем более чужой и незнакомой казалась мне эта реальность. И силуэт башни, открывшийся перед нами, казался до того грозным и враждебным, что мы замедлили шаг и, не сговариваясь, остановились.
Бойницы башни оставались темными, лишь отблеск луны играл на стеклах. Мачта ветряной электростанции с растопыренными мертвыми крыльями торчала над башней, как кладбищенский крест. Откуда-то налетел холодный порыв ветра, и я вздрогнул: лопасти ветряка провернулись со скрипом и снова замерли.
Стальная дверь была приоткрыта. За нею тоже было темно.
Но Власик положил руку мне на плечо, и я тронулся вперед, как зомби, послушный чужой воле.
– Туда, мой конунг, – сказал он.
Освещая фонариками ступени, мы поднимались по винтовой лестнице. Дерево жалобно поскрипывало под ногами. Лица моих спутников оставались в темноте.
Дверь в главный зал башни была приоткрыта. За разбитыми окнами виднелось звездное небо. Было прохладно и почему-то сильно пахло спиртом.
Власик опустил фонарь и молча встал у двери. Пройдя в темноте несколько шагов, я остановился тоже. Только Ники оглядывался по сторонам, и луч его фонарика метался по стенам, как смертельно раненый солнечный зайчик. Он освещал то кабанье рыло – охотничий трофей, то несгораемый шкаф с распахнутой дверцей, то пыльное зеркало в золотой раме (и тогда зеркало отзывалось возникшей на миг шаровой молнией). Вот луч уперся туда же, куда смотрел и я.
Широкий стол Ингвара был непривычно чист, если не считать залитого воском подсвечника, опрокинутой бутылки и давно засохшей коньячной лужи. Кресло с роскошной кожаной обивкой стояло в стороне: было похоже, будто сидевший искал что-то под столом и сдвинул кресло, чтоб не мешало. Из перевернутой корзины для бумаг выкатилась пара пустых бутылок. И еще кто-то забыл на полу возле камина кованую чугунную кочергу.
Я зажмурил глаза.
Открыв их, я увидел то же самое.
Между столом и стеной, наполовину прикрытое пушистым ковром, длинное, неловко вытянутое, лежало тело конунга Ингвара. Я не мог видеть его лица, а лишь затылок и вытянутую руку с синими, сжатыми в кулак мертвыми пальцами.
Пошатнувшись, я отступил на шаг, и фонарик выхватил из темноты рогатую лосиную морду.
– Филипп? – обеспокоенно окликнул меня кто-то сзади.
Медленно я обернулся и уставил фонарь на говорившего.
– Н-н-нет, – сказал я.
Человек от двери (как его звали?) шагнул ко мне, я вскрикнул и запустил в него фонариком. Не попал. Фонарик ударился об стену и разбился (я успел пожалеть о нем). Сразу после этого я и сам метнулся в сторону, уклонившись от чьих-то рук, навстречу чьей-то темной фигуре с выпученными глазами – а это еще кто? – в панике подумал я и ударил в нее изо всех сил ногой. Раздался тяжелый звон, замедленный, как в рапид-режиме Distant Gaze, и фигура рассыпалась на куски.
* * *
Пламя свечей трепетало и множилось в зеркальных осколках. Фил сидел на полу, уставившись на носок кожаного башмака, и молчал.
Ники глядел сквозь треснувшее оконное стекло на небо, в котором уже меркли понемногу звезды и занимался рассвет, неяркий и невеселый, безнадежный рассвет Ижоры. В окно был виден глубокий овраг, поросший кустарником, и далеко за оврагом – дремучий лес без конца и края. Оттуда, из-за леса, должно было когда-нибудь подняться солнце.
Ник обернулся и поглядел на по-прежнему молчавшего друга.
– Мы же все равно выберемся, Фил, – сказал он. – Не сомневайся.
– Как, – еле слышно откликнулся Филипп.
– Как-нибудь...
Понятно было: младший ярл просто хочет утешить старшего, окончательно павшего духом.
И было от чего.