Фашизм как «стиль»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Анализ политологических концепций немецкого историка и социолога Армина Мелера

Почти все сегодня осознают недостаточность и неполноту всех ранее существовавших определений «фашизма». Это понятие трактуется часто либо слишком широко (и подчас вообще как синоним всего «плохого»), либо слишком узко (как локальный политико-идеологический феномен Италии 1919–1945 годов). Левые исследователи стремятся сместить феномен фашизма вправо (сталинское определение фашизма как проявления буржуазного империализма весьма характерно в этом смысле). Консерваторы, напротив, указывают на революционный, социальный его аспект. Сами наследники этой идеологии, которые сегодня, впрочем, находятся в подавляющем меньшинстве, чаще всего не вдаются в политологический анализ и принимают фашизм как нечто цельное и самодостаточное, не правое и не левое. В этом контексте всякая попытка точной и объективной классификации фашизма, холодный и документированный анализ, свободный от политических симпатий или антипатий, безусловно представляет собой приятное исключение, достойное внимания всякого серьезного политолога и социолога. Именно к такому разряду относится исследование немецкого историка Армина Мелера, автора сотен статей и уникальной книги «Консервативная Революция в Германии 1918–1932», которая вошла в разряд классических трудов политологии сразу же после ее появления. Мелер в брошюре «Фашистский „стиль“» предложил свою модель понимания фашизма, объективную и отстраненную. Сегодня эта модель принята в большинстве академических кругов Европы. В настоящей работе мы попытаемся выделить наиболее важные аспекты работы Армина Мелера, чтобы приблизиться к пониманию того, что же такое фашизм как явление.

Анализ Мелера начинается с негативных разграничений

Во-первых, он подчеркивает, что фашизм как таковой следует отличать от тоталитаризма в чистом виде. Напротив, фашизму свойственен скорее индивидуализм, персонализм, а не диктатура бюрократических институтов, подчиняющих себе волю конкретной личности. В отличии от классического тоталитаризма фашизм персонален.

Во-вторых, фашизм отнюдь не тождественен национал-социализму как идеологии, а не только как немецкой политической реальности 1933–1945 года. Здесь основное различие состоит в том, что национал-социализм всегда ставит основной акцент на нации, народе, расе или обществе, то есть на коллективном субъекте (что может приводить к тоталитаризму, а может и не приводить). Национал-социализм предполагает интенсивное и планомерное национальное строительство, осуществляемое в рамках строгой коллективной дисциплины. Фашизм, напротив, тяготеет к авангардным и стремительным решениям, к индивидуальному героизму и ничем не ограниченному поиску. В эстетике национал-социализм тяготеет к сочетанию романтизма и классицизма, тогда как фашизм неразрывно связан с авангардом и модернизмом.

В-третьих, фашизм предельно далек от классического консерватизма, так как фашистский пафос состоит прежде всего в революционном ниспровержении привычных норм. Сами фашисты всегда рассматривали свое движение как параллельное коммунизму, т. е. как революционное, обновляющее, преобразующее действие, направленное против старых общественно-политических и социальных форм, против «реакции».

В-четвертых, реальность фашизма не имеет ничего общего с социализмом, построенным в СССР, так как для него не характерны ни индустрия массового подавления, ни перемещение народов, ни героика «строек века», ни национализация средств производства. В отличии от «сталинской модели» фашизм всегда сохраняет корпоративный, синдикалистский характер, и обобществление всегда ограничено в нем пределами конкретной и обозримой профессиональной общности — артели, предприятия, отрасли и т. д.

В-пятых, в сфере этнической политики для фашизма совершенно не характерен расизм во всех его формах. Среди интегрирующих народ факторов фашизм всегда выделяет государство, профсоюз, артель, военное подразделение и т. д., этническому или расовому фактору отводится либо сугубо второстепенная, либо вообще никакая роль.

И наконец, в-шестых, фашизм не только не является буржуазным явлением, но, напротив, воплощает в себе политико-идеологический полюс, прямо противоположный «буржуазной идеологии». Нет ничего более отвратительного для фашиста, чем «дух капитализма», чем «протестантская этика», из которой этот дух проистекает, как блистательно показал Макс Вебер. Фашистская идея может иметь пролетарский или аристократический полюса, но и тот и другой обязательно противостоят «капитализму».

Эти отличия, сделанные Армином Мелером позволяют методом исключений найти наиболее адекватный подход к рассматриваемой теме. Отринув классические определения — «тоталитаризм», «социализм», «расизм», «национал-социализм», «консерватизм», «капитализм» и т. д. — в определение фашизма стоит прибегнуть к иным критериям, которые вырисовываются уже из предыдущего разграничений. Фашизм следует рассматривать, в первую очередь, как стиль. И лишь распознав и определив фашизм как «стиль» можно проводить дальнейшие сравнительные исследования, сопоставляя его с идеологическими, эстетическими, социологическими и экономическими учениями.

Вызов хаосу (встреча двух фашистов)

Чтобы нагляднее представить себе фашистский стиль Мелер приводит историческое свидетельство, полное деталей, подробностей и совпадений, настолько выразительных, что по ним можно выстроить объемную картину данного явления:

«Весной 1934 года теоретик футуризма Томмазо Маринетти, занимающий очень высокий пост в итальянском государстве, посетил Германию Гитлера. В его личности представитель «тревожного» явления современного искусства сочетался с убежденным и последовательным сторонником итальянского фашизма.

Единственной личностью, которая могла бы на равных принять высокого гостя из Италии, был, естественно, поэт Готтфрид Бенн, официально приветствовавший его на официальном банкете В Союзе Национальных Писателей в качестве заместителя председателя этого Союза. Бенн приветствует Маринетти от имени президента Союза Ганса Йохста, который так же как и сам Бенн являлся выходцем их среды «экспрессионистов». (Важно отметить, что уже в этом году Бенн вскоре будет отстранен от должности в Союзе и вернется к занятию своей основной профессией военного врача.)

Интересно, что в своей приветственной речи итальянскому гостю Бенн не говорит ни об общности идеологии, ни о единстве политических целей. Согласно Бенну, задача Германии, равно как и задача Италии, состоит в том, чтобы «способствовать рождению нового стиля, лишенного всякой театральности, стиля импозантного холода, к которому движется сейчас Европа». Бенн восхваляет футуризм, который «отверг глупую психологичность натурализма, прорвался сквозь массивы ничтожного буржуазного романа и возвратился через блистающие и быстрые строфы Ваших гимнов к фундаментальному закону искусства: творение и стиль». Отрицание здесь также весьма показательно: Бенн выступает против психологии, театральности, против всего мелкого и убогого в буржуазной культуре. Позитивные ценности, упоминаемые Бенном, отчетливо описывают сущность фашистского стиля: холодность, освобожденность, блистательность, импозантность.

Бенн воздает хвалу гостю не столько содержанию фашистской идеологии, сколько динамике, определенному ритму, которые с фашизмом не разрывно связаны: «В эру изнеженных, расслабленных инстинктов Вы основали и создали искусство, которое воспевает огонь сражений и агрессию героя… Вы провозгласили высшими ценностями «любовь к опасности», «постоянство энергии и дисциплины», «смелость», «отвагу», «восстание», «атаку», «движение бегом», «смертельный прыжок» и все это Вы называете «прекрасными идеями, за которые следует умирать». Цитируя эти ключевые для Маринетти слова Бенн выявляет другие общие для фашизма закономерности — и особенно войну, как созидательный исток всего. Но война понимается Бенном не так, как большинством национал-социалистов, т. е. как борьба окруженного народа за свое освобождение. Бенн прославляет битву саму по себе, и для него не так важно, что человек, которого он приветствует, мог бы принадлежать к противоположному лагерю. Напротив, такое понимание войны порождает особое чувство братства между воинами противоположных сторон. Часто эти воины ощущают себя ближе друг к другу, чем «буржуа» и «лавочники» своего собственного лагеря.

Бенн говорит также далее о «трех фундаментальных ценностях фашизма». Естественно для него ими являются не общие идеи и не этические императивы, но три «формы» — «черная рубашка — цвета террора и смерти, боевой клич «A noi!».

Традиционным приветствием итальянских фашистов был вопрос — «Кому принадлежит Италия? (A chi Italia?)» — и ответ — „Нам!“ (A noi!) и военный гимн „джовинецца“ („Юность“)». При этом Бенн не только имеет в виду Италию, так как в следующей фразе он употребляет местоимение «мы»: «Мы… мы, кто несем в себе настрой европейской души и все опасения, которыми полна Европа…» Бенн подчеркивает также футуризм, ориентацию на будущее, и утверждает против «уюта эпигонов» «суровость созидательной жизни»: «Нам нужен жестокий, решительный дух, твердый как эшафот, дух, который созидает свои миры и для которого искусство остается всегда окончательным моральным решением, вызовом брошенным чистой материи, природе, хаосу, регрессу, бесформенности." (Армин Мелер «Фашистский „стиль“»).

Мелер показывает на этом примере специфику фашизма в лице его классических представителей. Важно отметить, что идеологически мы сталкиваемся здесь с восстанием против негласной традиции, которая доминирует в европейской культуре, начиная с эпохи Просвещения. Эту традицию можно определить как сентиментальный гуманизм, ставящий явно или неявно в центр своей философской, идеологической, политической, культурологической или социальной системы «человеческий факт» со всеми его атрибутами, состояниями души, идеями, проблемами и т. д. «Стиль, пишет Армин Мелер, здесь стоит выше состояния души, форма значит гораздо больше, чем идея». Возможно именно с этой точки следует начинать выяснения фашизма как идеологии. Интеллектуальный и эстетический дэндизм фашистов выводит их за границы того, что принято называть «современным миром», начавшимся вместе с Просвещением. Эпатаж указует на скрытую и незаметную под покровом модернистической терминологии принципиальную чуждость фашизма пост-просвещенческому обществу, его инаковость, его анормальность. Странным образом фашистский футуризм сопрягается с глубинной архаикой, путь к которой, однако, в отличии от социализма, расизма, национал-социализма и т. д. пролегает здесь не через вариации «коллективной памяти», не через национальные или социальные традиции, но напрямую через персональное и радикальное обращение личности к своему спиритуальному истоку, спрятанному по ту сторону смерти. С архаикой фашиста связывает вкус Смерти.

Агрессия и Смерть

Эпатажно откровенное прославление «черной рубашки — цвета террора и смерти» во многом поспособствовало тому, что именно термин «фашизм», а не «нацизм» стал в современной лексике синонимом «откровенного и явного зла». Хотя итальянские фашисты не совершили практически никаких серьезных «преступлений против человечества» (в отличие от национал-социалистов или коммунистов), именно фашизм превратился в «дьявола» атеистической цивилизации. Конечно, если бы речь шла только об эстетических заявлениях авангардистов, этого бы не случилось. В качестве примера можно взять французских сюрреалистов, чьи заявления были не менее шокирующими и антибуржуазными, и чьи публичные представления носили часто откровенно анти-гуманистический характер, но при этом «сюрреализм» не отождествился ни с «коммунизмом», ни с «антигуманизмом».

Интуиция подсказывает, что апелляция к смерти и агрессии имеет в фашистском стиле центральное значения. Но прежде чем сделать серьезные метафизические выводы, обратимся к анализу Армина Мелера в отношении «прямого действия», одной из фундаментальных концепций фашизма, прямо связанной со смертью и агрессией.

«Принято проводить прямую линию от текстов Готтфрида Бенна или Эрнста Юнгера к ужасам Аушвица. На самом деле, это совершенно неверно, так как смерть, которую воспевает фашист — это в первую очередь его собственная смерть, и лишь во вторую очередь — это смерть врага, в котором фашист чтит равного себе. Это еще и нечто другое, более глубокое. Но уж к индустриальному массовому уничтожению беззащитных людей ради абстрактных принципов смерть в понимании фашиста вообще не имеет никакого отношения. Массовое уничтожение предполагает существование абстрактной системы, в соответствие с которой человеческие существа делятся грубо на хороших (которых надо защищать) и плохих (которых надо уничтожать). Для того, чтобы реально осуществлять подобные деяния надо обладать сознанием того, что исполнитель наделен особой миссией, которая дает ему субъективное право судить, мстить и проводить чистки. Фашист начисто лишен сознания такой миссии, он мыслит в категориях сражения, а не мести, уничтожения, очищения. Фашист, напротив, стремится пластически оформить свою собственную природу, и он чтит врага, если тот способен конкретизировать себя также однозначно, как и он сам. Более всего фашист ненавидит «теплых» из своего собственного лагеря, их он называет не иначе как «буржуа», «лавочники», «фарисеи» и т. д. Фашисту чуждо деления мира на черное и белое. Форма и хаос стоят для него совсем в иной плоскости, чем добро и зло. Для фашиста очевиден не дуализм, но единство в многообразии. Иначе он не может понять реальности, всякое манихейское деление ему чуждо. Хотя, надо признать, что множественность он воспринимает только структурировано, множественность, получившую форму.

Речь здесь не идет об обелении фашизма. В наш век полный насилия существовала и специфически фашистская форма насилия. Она проявлялась прежде всего в покушениях, в путчах, в зрелищном «походе на Рим», в «карательных экспедициях» против тех или иных сил противника. С другой стороны, анонимные и массовые ликвидации, практиковавшиеся русским большевизмом сразу после гражданской войны и немецким национал-социализмом после начала Второй мировой, полностью отсутствовали во всех режимах, носивших подлинно фашистский характер. Внушение всепронизывающего страха, проникающего вглубь существа, комиссарские пытки и расстрелы, доносы, персональные дела, одним словом все атрибуты анонимного террора глубоко чужды фашизму. К «фашизму», имеющему свои истоки в синдикализме, вполне применим термин «прямое действие». Фашистское насилие — это прямое насилие, т. е. насилие внезапное, откровенное, зрелищное, всегда стремящееся к символическому значению: нападение на центры власти, флаги, вывешенные на штабом противника или над любым другим зданием, имеющем символическую значимость, даже в том случае, если специалисты в военных вопросах убеждены, что огромные потери в ходе этой операции совершенно несоразмерны реальной стратегической значимости высоты и поэтому сама операция абсурдна (смысл такой фашистской операции как раз и состоит в ее абсурдности).

В фашистской среде наибольшим символическим действием после похода на Рим безусловно считается защита Алькасара в самом начале испанской гражданской войны с 21 июля по 27 сентября 1936 года. Только 27 сентября националистам удалось прорвать кольцо красных, которые держали город в окружении. Посещение Алькасара, который остался нетронутым с тех пор, как свидетельство войны, дает ясное представление о том, что такое «фашистский миф». Архаичный телефон на столе, пожелтевшие фото на стенах и текст одного телефонного разговора, переведенного на все языки мир (включая арабский, еврейский и японский). Все это должно напоминать о событиях 23 июля 1936 года.

В этот день у полковника Москардо, командира Алькасара, раздается телефонный звонок из города. Его собеседник — начальник Красной милиции, осаждающей город. Он предлагает Москардо немедленно сдать город, так как в противном случае его сын, попавший в руки красных, будет расстрелян. Красные дают трубку сыну, чтобы тот подтвердил все сказанное. Между отцом и сыном происходит такой диалог. Сын: «Папа!» Москардо: «Да, что случилось, сынок?» Сын: «Ничего. Только они говорят, что расстреляют меня, если ты не сдашь Алькасар." Москардо: «Тогда поручи свою душу Богу, крикни „Вива Еспанья!“ и умри патриотом». Сын: «Я целую тебя, папа." Москардо: " Я целую тебя, сынок." Потом он добавляет начальнику Красной милиции, снова взявшему трубку: «Не медлите. Алькасар не сдастся никогда». Москардо вешает трубку. Его сына расстреливают внизу, в городе.

Несмотря на простоту слов, эта сцена является типично фашистской. Здесь герои действия не массы, как в национал-социализме — к примеру, население провинции, подвергшееся опасности — но две одинокие и ясно определенные фигуры: полковник и его маленький сын. Сцена разворачивается в том холодном стиле, который нам уже знаком. Все эмоции продавлены, каждый стремится доиграть свою роль (а не довести до конца свою миссию). Но все при этом оживленно глубинным напряжением между юностью (сын произносит слово «папа») и смертью (угроза начальника Красной милиции). А на заднем плане Espagna nerga, та Черная Испания, которой не знают туристы, глиняная Испания под завесой дождя, с окаменевшими лицами, под саваном смерти." (Армин Мелер «Фашистский „стиль“»).

В фашистском стиле очевиден приоритет экзистенциального. Приведенная выше Мелером сцена вызывает ассоциации с экзистенциалистским текстом. Если вспомнить какую роль играл в экзистенциализме Мартин Хайдеггер, это сходство будет вполне понятным. Стиль мышления Хайдеггера — это безусловно одна из вариаций фашистского стиля: лаконичность, холодность, обращенность к таинственной архаике метафизики, открывающейся личности в опыте Ничто. Как и большинство немецких «фашистов» — Бенн, Юнгер и др. — Хайдеггер начиная середины 30-ых становится «диссидентом справа». Мелер не колеблется определить фашистский «стиль» как «победу экзистенциализма над идеализмом».

Агрессия и смерть «черных рубашек», проявляясь в стиле, подходит вплотную к метафизике, открывается как вопрос, обращенный вовнутрь, но поставленный всерьез, страшно и чисто, что выражается вовне в обязательной для фашиста дисциплине, ответственности, последовательности между фразой и действием, в готовности жертвовать жизнью ради Формы, Порядка, Строя.

Восстание против гуманизма