– Чжан.
– Я здесь. Я пока покомандую. Дайте знать, что готовы взять это на себя. – Он улыбнулся, чтобы показать, что пошутил. Она, казалось, ничего не заметила.
Теперь самая рискованная часть. Он отвязал ее руку от смотровой кровати, наполовину ожидая, что она схватит его и швырнет через всю комнату, но она этого не сделала. Вместо этого, словно рефлекторно, она потянулась и застегнула перчатку скафандра на рукаве, зафиксировав на месте. На блоке жизнеобеспечения загорелись лампочки, указывая, что скафандр герметичен и кислород подается.
«Спасибо судьбе за маленькие одолжения», – подумал Чжан. Он подошел к люку и потянулся к рукоятке аварийного доступа.
– Готовы? – спросил он.
Она едва заметно кивнула. Похоже, она возвращалась. Если бы только он мог сохранить ей жизнь и безопасность еще немного…
Он повернул рукоятку, и люк начал открываться.
64
Ящик был открыт. Свет лился на нее как холодный водопад, жалящий глаза. Сашенька хотела отвернуться от света, хотела вернуться в ящик. Может, потому, что знала: то, что за пределами ящика, будет гораздо хуже, чем книга.
Книга. Она корчилась в ее руках, словно живая. Сашенька выбросила ее из ящика, подальше, и больше никогда не хотела ее видеть. Она отдала бы все свои сокровища, лишь бы отмотать время назад, пусть бы все снова стало хорошо.
Но время так не работает. Разбив стекло, нельзя собрать его снова. Некоторые вещи, однажды разбитые, никогда не станут целыми.
Медленно, очень медленно она села. Она поняла, что кто-то кричит на нее. Кричит, что ей нужно двигаться, что они должны уходить, сейчас же. Сейчас! Кто-то в тяжелых доспехах навис над ней, словно мрачная статуя.
Она подняла голову и увидела солдата – его лицо скрывала бронированная маска, винтовка была перекинута на грудь, на руках перчатки. От него несло дымом и смертью.
Раздался какой-то звук. Какой-то влажный, ужасный звук. Она не хотела знать, что издавало этот звук. В комнате были другие солдаты, много и даже больше. Большинство из них просто стояли в строю. В дальнем конце комнаты мама разговаривала с одним из них. Мама! Мама с огромной копной волос, мама в безупречно чистой форме, такой темно-красной, что она казалась почти черной.
Снова этот звук, так близко, влажный и ритмичный, а еще какой-то стон, жалкий, хриплый вздох.
Мама повернулась и посмотрела на Сашеньку, и глаза ее были холодны.
Как у мужчины из музыкальной шкатулки. Как у мужчин на картинках из книги, у мертвецов. Мамины глаза были мертвыми, плоскими, как кусочки стекла на морде чучела.
Мама отвернулась.
Звук… звук… звук… звук, раздавливается мякоть. Как будто по тыкве раз за разом бьют молотком. Глаза Сашеньки адаптировались к свету. Теперь она могла видеть больше. Она могла видеть лучше.
Она увидела Люду, лежащую на полу рядом с ящиком. Она смотрела на нее, на Сашеньку, одним глазом, потому что у нее остался только один глаз. Она подняла сломанную руку, но была слишком слаба, и рука безвольно упала.
В воздухе витал запах крови.
Один из бронированных солдат топал по Люде своими большими сапогами.
И еще.
И снова.
– Чжан! – закричала она. – Чжан, заставь их прекратить!
Он был там, Чжан был там, а она была старше, на мгновение она перестала быть Сашенькой, она была Петровой, всего на секунду. Чжан произнес что-то, чего она не расслышала, он выглядел испуганным, но он был настоящим, он был там, и он был настоящим… А потом мама повернулась и посмотрела на нее, сидящую в ящике, маленькую Сашеньку в ящике.
– Нужно показывать им силу, – сказала мама. – Время от времени нужно напоминать, что они слабые. Иначе они начинают думать, что есть другой путь. Что все может быть по-другому. Нужно постоянно напоминать им, что это не так.
Запах… и звук…
65
– Чжан!