Восстание декабристов. Мифы и правда о 14 декабря 1825 года: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Зачем вообще выполнялась такая работа?

Тот же вопрос естественно возник и на следствии после 14 декабря 1825. Никита письменно ответил: «Я полагал: 1-е. Распространить между всеми состояниями людей множество экземпляров моей конституции, лишь только оная будет мною окончена. 2-е. Произвесть возмущение в войске и обнародовать оную. 3-е. По мере успехов военных, во всех занятых губерниях и областях приступить к собранию избирателей, выбору Тысяцких, Судей, Местных Правлений, учреждению Областных Палат, а в случае великих успехов и Народного Веча. 4-е. Если б и тогда императорская фамилия не приняла Конституции, то как крайнее средство я предполагал изгнание оной и предложение Республиканского Правления».

В контексте прошедших событий 14 декабря ответ выглядел достаточно правдоподобным: плану не откажешь в разумности, а его практическая реализация сорвалась неудачей при исполнении пункта 2. Следствие, не желавшее копать в этом направлении более подробно, вполне удовлетворилось. Почему-то по сей день и историки предпочли не заметить, что Муравьев безбожно врал.

В сентябре 1825 года (если не много раньше) он имел основания считать свой труд законченным, хотя совершенствовать текст, как известно, можно до бесконечности. Его поведение (к его анализу мы еще вернемся) по отношению к проекту Конституции в это время выглядит как поведение вполне удовлетворенного и сделавшего свое дело человека. Нисколько его не обеспокоили и события, происходившие с конца ноября и завершившиеся попыткой его коллег осуществить пункт 2 разработанного им плана.

А ведь поводов для беспокойства было более чем достаточно: как же осуществлять пункт 2, если не выполнен пункт 1? А ведь не известно ни малейших попыток даже постановки вопроса о том, чтобы размножить текст муравьевской конституции! Этого просто не собирались делать ни Муравьев, ни его коллеги. Следовательно, их всех вполне удовлетворял проект конституции всего в нескольких экземплярах.

Следствию достался только один, оказавшийся в бумагах С.П. Трубецкого; это, скорее всего, черновой экземпляр одного из первоначальных вариантов проекта. Идя навстречу пожеланиям следователей, Муравьев, сидя в камере, восстановил по памяти и заново написал еще один экземпляр. Его содержание вполне согласуется с еще одним черновиком, ранее хранившимся у А.А. Пущина и извлеченного последним из едва не забытого тайника у П.А. Вяземского только в 1857 году. Эти три экземпляра оказались и в распоряжении историков.

Сколько-то (сколько?) экземпляров было уничтожено или спрятано (а позже не обнаружено) держателями после 14 декабря — на следствии говорилось еще о двух, возможно — трех экземплярах; Муравьев, в частности, заявил, что сжег свой собственный. Даже если бы экземпляров было раз в десять больше, это все равно не годилось для массовой пропаганды, о которой показывал Муравьев!

И вот при таких обстоятельствах Муравьев осенью 1825 года не испытывал ни малейшего беспокойства за сохранность своего труда — дела всей своей жизни. Да ведь даже не честолюбивый политический деятель, а самый жалкий графоман так себя вести не будет!

Следовательно, конституция Муравьева предназначалась совсем для иных целей, а беловые экземпляры (один или несколько), не дошедшие ни до следствия, ни до историков, хранились где-то в таких условиях, что по крайней мере до 14 декабря Муравьеву действительно не нужно было опасаться за их судьбу.

Для чего вообще может существовать единственный экземпляр проекта конституции? На этот вопрос есть естественный ответ: для подписи, после которой он перестает быть проектом и становится настоящей конституцией!

В истории России был случай, когда это едва ни произошло — при воцарении Анны Иоанновны: царица вместо подписи разорвала лист обязательств по введению конституции, поднесенный вельможами. Похоже, новая попытка предстояла России в 1825 году, но тоже не получилась.

Показания Рылеева, приведенные выше, о том, что введение муравьевской конституции предполагалось в результате восстания 14 декабря, если и соответствует их намерениям, то не подтверждается никакими практическими планами на этот день и, тем более, никакими действиями заговорщиков — за исключением все тех же пресловутых криков: «Конституция»! Во всяком случае, в их руках не было ни одного экземпляра Конституции, подходящего для торжественной подписи — и это их нисколько не смущало! Даже проект манифеста об изменении образа правления Штейнгель принялся сочинять второпях в последний момент — и это после почти десятилетия существования заговора!

Понятно, что заранее Никита Муравьев и его единомышленники расчитывали на совершенно иной практический сюжет: конституция предназначалась для высокого начальства, способного довести теоретические изыскания до практического применения! Не исключено, что это в конце концов понял и Пестель, в 1824 году настойчиво пытавшийся продвинуть конкурирующий вариант.

В 1817–1820 годах Александр I пресек участие дворянства в обсуждении судеб России: проекты его ближайших сподвижников были засунуты под сукно, а отношение ко вновь возникавшим было таково, что истребило малейший энтузиазм в данном направлении.

В 1820–1822 годах страхи Александра пред возникшей, казалось бы, активизацией заговорщиков были столь велики, что потребовали титанических усилий Милорадовича, чтобы затушить скандал, успокоить императора и спасти ядро заговора.

В 1822–1824 годах сохранялась пауза, официально сопровождаемая полным запретом на заговорщицкую деятельность. Долго так продолжаться не могло.

Спасенные от репрессий заговорщики тоже были людьми. Большинство отходило от политической деятельности, убедившись в ее бесперспективности — и это было весьма понятно. Лишь ничтожное меньшинство во главе с Никитой Муравьевым довольствовалось собственными теоретическими разработками и безропотно ждало обещанных изменений к лучшему — ниже мы покажем, как к их возможному наступлению отнесся сам Муравьев!

Немногие деятели третьей категории (Пестель, Рылеев, Сергей Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин и т. д.) продолжали гореть энтузиазмом, вербовали новых сторонников и поддерживали постоянную угрозу разоблачения и провала, хотя в 1821–1822 годах Милорадович, Киселев и Ермолов сделали все возможное, чтобы их унять.

На распутьи, как легко понять, оказался и сам Милорадович.

Напомним, что то была эпоха крепостного рабства. Одни магнаты держали у себя целые фабрики и заводы с крепостными администраторами, инженерами и рабочими, другие — собственные театры с крепостными режиссерами, драматургами и актерами, а вот Милорадович по собственной воле и под давлением обстоятельств оказался как бы владельцем целого частного политического заговора!

Владел он им, понятно, не на правах частной собственности, и большинство заговорщиков не подозревало даже о наличии такой зависимости, но власть его была фактически не меньшей, чем у других рабовладельцев над своей крещеной собственностью! Во всяком случае, он всегда мог засадить заговорщиков в кутузку, хотя бы за нарушение положения от 1 августа 1822 года. Сходство усиливается и характером юридической ответственности: если по закону крепостные никак не отвечали за действия своего владельца, то последний полностью обязывался перед властями за их законопослушное поведение! Вот и Милорадович более, чем кто-либо другой, нес ответственность перед Александром I и за себя, и за подопечных! Так же, примерно, распоряжался и Киселев «Южным обществом».

Власть их была огромной, но не безграничной: ведь и крепостные, недовольные своим владельцем, всегда готовы были воткнуть топоры в помещичьи черепа. Это не красные слова: именно так завершилась жизнь отца нашего великого художника слова Ф.М. Достоевского, что не мешало позже самому Достоевскому восторгаться богоносной святостью русских мужиков! Примеров таких расправ в эпоху, предшествующую 1861 году, превеликое множество!

Обращение с таким хлопотным хозяйством требовало не меньшей осторожности, чем ныне необходима коллекционеру, скажем, живых ядовитых змей! Но главное было не в этом.

Если в 1820–1822 годах Милорадовичу приходилось не рассуждать, а решительно действовать по обстоятельствам (на что он был весьма горазд!), а затем некоторое время дело шло (или стояло) как бы по инерции, то потом, начиная с 1824 года, ситуация снова изменилась.

С одной стороны, возобновились заботы, создаваемые самыми неуемными из заговорщиков. Если Вадковский даже в 1826 году старался поразить следователей своей готовностью к революционному кровопролитию, то можно представить, как нелегко было в 1824 году втихую и незаметно зажать ему рот и выставить его в провинцию! События первой половины 1825 года (появление Якубовича, продолжение пустозвонства Сергея Муравьева-Апостола и остальных) предрекали только развитие подобных хлопот.

С другой стороны, шло время, и должна была меняться позиция и самого Милорадовича.

Давал ли Милорадович в 1820–1821 годах какие-либо обещения Федору Глинке, Никите Муравьеву и Николаю Тургеневу (последнему — вполне четко намекал еще в январе 1820 года!), но и так было ясно, что определенные обязательства перед заговорщиками у него были — об этом свидетельствуют все эпизоды его негласной опеки.

Но у него были обязательства и перед самим собой: ведь ради чего-то он втравился в 1820 году в сложнейшую эпопею защиты заговорщиков! Только ли оберегая себя от катастрофического скандала ради сохранения за собой места генерал-губернатора?

Даже если в тот момент это было действительно так, то пост генерал-губернатора он успешно сохранил. Но далее время шло, его жизнь неумолимо приближалась к старости, смерти и неизбежному отчету перед Всевышним, в которого верят и масоны. Чего же добился Милорадович после 1822 года для себя, для России, для сумасбродных заговорщиков, взятых под опеку, для великих идеалов, наконец?!

Да ровным счетом ничего: страна по-прежнему находилась в распоряжении императора, продолжавшего забавляться маршировкой солдат и истреблением истинного воинского духа, усиливались экономические бедствия, не было активной внешней политики, а главное — не было надежд на изменения к лучшему!