Фавориты и фаворитки царского двора: читать начало книги онлайн

Граф Николай Петрович Шереметев.

Гравюра Дж. Уокера. 1799

Отношения между Павлом Петровичем и Нелидовой не завершились после ее удаления в Смольный. Лето 1794 года она провела с великокняжеской четой в Павловске. Мария Федоровна приняла ее теперь с большим расположением, хотя ее все время волновала мысль, как это воспримут при Большом дворе. Она вообще считала, что по отношению к Императрице следует придерживаться только одной линии поведения: покорность, покорность и еще раз покорность.

Павел Петрович так не считал и не находил нужным безропотно сносить укоры и притеснения. Его в этом целиком поддерживала и Екатерина Нелидова, уверенная, что Цесаревич имеет право на собственное мнение, имеет право иметь особую точку зрения. Именно в этом Мария Федоровна и усматривала теперь главную опасность. Как писала она Плещееву в 1794 году: «Настоящее жестоко, но будущее внушает мне ужас, потому что, если мужа моего постигнет несчастье, то не он один подвергнется ему, но и я вместе с ним». Однако Мария Федоровна не могла не признать, что Нелидова умеет умиротворяюще влиять на Павла в минуты его гнева.

Отношения между двумя женщинами еще более укрепились после восшествия на престол Павла Петровича. Император не забыл своего друга и пригласил ее на жительство в Зимний дворец, где специально для нее были оборудованы апартаменты, много лет потом носившие название «Нелидовских». Екатерина Ивановна уклонилась от переезда, оставшись жить в своем Смольном убежище, но теперь она оказалась в центре интереса столичной публики. О ней стали говорить как о «всемогущей фаворитке», к которой наведывается «сам Император»! В начале декабря 1796 года Император впервые вместе со свитой посетил старого друга. Еще раньше, 12 ноября, Мария Федоровна была назначена «начальствовать воспитательным обществом благородных девиц», и помощником ей стала Нелидова. Они превратились в верных подруг – и уже навсегда.

Придворный врач Джон-Самуэль («Иван Самойлович») Роджерсон (1741–1823)[27] сообщал русскому послу в Лондоне графу С. М. Воронцову в середине декабря 1796 года: «Вам приятно будет узнать, что мир и согласие царствуют в Императорском семействе. Императрица, которая, без сомнения, есть самая добродетельная женщина в мире, пользуется влиянием, но не злоупотребляет им. Она занята тем, что делает добро. Она часто ездит в Смольный монастырь, который вверен ее попечениям. Она прилагает все старания, чтобы побудить мадмуазель Нелидову возвратиться ко Двору, но та до настоящего времени остается непоколебимою в этом отношении. Девица эта ведет себя таким образом, что возбуждает всеобщее удивление и почтение: она изредка появляется на придворные обеды, но не хочет ни во что вмешиваться, хотя ей ни в чем не было бы отказа».

Нелидова ничего для себя не просила, не искала никаких выгод и привилегий. Она даже несколько раз возвращала дорогие подарки Императора, благодаря только за то, что он считал ее своим другом. За прочих лиц она просила неоднократно: ходатайствовала за подвергшихся опале людей и рекомендовала некоторых знакомых, представлявшихся ей благонамеренными и преданными Государю.

Павел Петрович верил советам Нелидовой, зная, что она честная, прямая и верная. В мире придворной лжи и двурушничества такой человек был на вес золота. Потому он слушал ее и нередко повиновался. В «Записках» А. С. Шишкова (1754–1841), состоявшего при особе Императора и ставшего впоследствии адмиралом, министром народного просвещения и президентом Российской академии наук, приведен один яркий эпизод.

«Мне случилось однажды на балу, в день бывшего празднества, видеть, что Государь чрезвычайно рассердился на гофмаршала[28] и приказал позвать его к себе; без сомнения с тем, чтобы сделать ему великую неприятность. Катерина Ивановна стояла в это время подле него, а я – за ними. Она, не говоря ни слова, и даже не смотря на него, заложила руку свою за спину и дернула его за платье. Он тотчас почувствовал, что это значило, и ответил ей отрывисто: “Нельзя воздержаться!” Она опять его дернула. Между тем гофмаршал приходит, и хотя Павел изъявил ему свое негодование, но гораздо кротчайшим образом, нежели как по первому гневному виду его ожидать надлежало». Шишков закончил описание восклицанием: «О, если бы при царях, и особливо строптивых и пылких, все были Катерины Ивановны!»

Нелидова часто не одобряла крутых мер наказания, к которым прибегал Павел I за различные проступки, порой казавшиеся совсем незначительными. Она писала Павлу Петровичу письма с просьбами о снисхождении и прощении. Эти своего рода «прошения о помиловании» иногда имели действие, а иногда и нет. Летом 1797 года Император откликнулся собственноручным письмом, хотя, став Императором, письма писал редко, уверенный, что у государственного человека не может быть времени на переписку, но для «друга Кати» он делал исключение.

«Вы вправе сердиться на меня, Катя. Все это правда, но правда также и то, что с течением времени, со дня на день, делаешься слабее и снисходительнее. Вспомните Людовика XVI: он снисходил и дошел до того, что должен был уступить. Всего было слишком мало и, между тем, достаточно для того, чтобы в конце концов его повели на эшафот».

Мария Федоровна нуждалась в обществе Нелидовой. С ней было спокойно – она умела влиять на Павла, гасить и смягчать порой излишние резкости и нетерпимость его. Летом 1797 года двор переехал в Гатчину, но Нелидова осталась в Смольном. Любимая мадам Делафон, «гранд мама́» всех смолянок, была совсем плоха, и Екатерина Ивановна находилась при ней неотлучно. Бедная старушка тем летом умерла, и Екатерина Ивановна так переживала утрату, что и сама занемогла.

В Гатчине же ее ждали, Мария Федоровна прислала приглашение в самых нежных тонах, на полях которого Павел I сделал приписку: «Если я утратил право уговаривать Вас, то я не мог найти лучшего ходатая, чем та, которая пишет к Вам. Наше пребывание здесь началось при столь счастливых предзнаменованиях, и их нарушает лишь Ваше отсутствие. Недостает лишь Вас для моего счастья в этом месте, где Господь Бог дозволил мне предначертать то, что теперь исполняю. Приезжайте, Вас ждут – не нарушайте предзнаменований. Я Вас жду».

Главным поводом для охлаждения отношений Павла и Нелидовой стали не дворцовые интриги сами по себе, а его сердечное, страстное увлечение юной красавицей Анной Петровной Лопухиной [в замужестве (1800) княгиня Гагарина, 1777–1805].

Увлечение Императора привело к заметному отдалению и с Марией Федоровной, и в этом противостоянии Екатерина Нелидова целиком приняла сторону Императрицы, и в 1798 году более чем двадцатилетняя дружба закончилась. Павел Петрович погрузился в мир сладостных любовных грез, а Нелидова осталась в своем Смольном убежище: занималась воспитанием смолянок, ухаживала за немощными, читала книги, играла на своей любимой арфе и подолгу ежедневно молилась.

Не сохранилось прямых сведений о том, как Нелидова пережила убийство Павла Петровича. Известно только, что традиционное смирение ее оставило; она требовала расследования и жесточайшего наказания всех негодяев-убийц. В те страшные дни марта 1801 года она разом поседела и постарела. Люди, которым приходилось ее видеть потом, были потрясены происшедшей перемене.

Она прожила после того страшного марта тридцать восемь лет и не изменила образу жизни, ставшему для нее привычным еще при Павле Петровиче. Ее изредка навещали дети Павла – Императоры Александр I и Николай I. Но до последних дней своей жизни[29] рядом постоянно была «вдовствующая Императрица» Мария Федоровна. Императрица и ее бывшая фрейлина часто виделись. Иногда вечерами сидели вдвоем в полумраке, разговаривали и плакали. И в этих задушевных беседах двух немолодых уже женщин незримо будет присутствовать Павел Петрович, образ которого для обеих являлся незабвенным.

Умерла Екатерина Ивановна Нелидова в возрасте 82 лет 2 января 1839 года. Покойную отпели в церкви Общества благородных девиц, где в давние годы она слушала первые проповеди и наставления в Законе Божием. Похоронили Екатерину Ивановну скромно на кладбище Большой Охты – как раз напротив Смольного института, на другом берегу Невы. На это кладбище выходили комнаты Нелидовой, и она полвека почти каждый день взирала на это тихое последнее людское пристанище на земле…

Глава 6

Польский князь Адам Чарторыйский

В 1789 году Екатерине II исполнилось шестьдесят лет, и в последующие годы она начала дряхлеть на глазах. Как иронически и метафорически выразился граф П. В. Завадовский (1739–1812) в январе 1792 года в письме графу С. Р. Воронцову в Лондон: «Солнце на закате: не тот свет имеет, которым действует на Востоке и во время полдня». Завадовский знал, о чем писал: он два года числился в фаворитах «солнца» и четырнадцать лет назад «получил отставку»…

Чрезмерная тучность вела к сердечным болезням и физической немощи Царицы, так что последние годы она даже стоять не могла более нескольких минут. Мировые проблемы и внутренние заботы империи занимали ее все меньше и меньше, а рычаги управления по факту переходили в руки близких ей лиц, но особенно одного, последней страсти старой женщины – Платона Зубова. Связь с Зубовым у Екатерины началась в год ее шестидесятилетия. Он, молодой, двадцатидвухлетний офицер Лейб-гвардии Конного полка, стоявший в карауле в Зимнем дворце, привлек внимание Императрицы, которая только недавно рассталась со своим последним «ночным бутоном» – графом А. М. Дмитриевым-Мамоновым (1868–1803). Конногвардеец «утешил одинокое сердце» и быстро вошел в фавор, да такой, которого когда-то даже всесильный фаворит Г. А. Потемкин не имел.

Существует весьма красочное описание нравов, царивших при дворе в последние годы царствования Екатерины. Оно принадлежит перу польского князя Адама Чарторыйского (Чарторижского, 1770–1861), который оставил заметный след и в истории России: интимный друг Императора Александра I, министр иностранных дел России в 1804–1806 годах. Князь Адам вместе с братом Константином (1773–1860) прибыл в Петербург в мае 1795 года, чтобы уладить семейные имущественные дела. Их отец, Адам-Казимир Чарторыйский (1734–1823), как участник противороссийского движения потерял все свои имения, а попытка вернуть их и привела его детей в Петербург.

У молодых Чарторыйских в столице империи имелись достаточно высокопоставленные покровители, которые и посоветовали обратиться к Платону Зубову и добиться его благорасположения. Без этого дождаться нужного решения невозможно. И князь Адам неоднократно ездил на поклон к фавориту, а потом описал, как эти приемы происходили. На этом «важном государственном действии» считал обязанным присутствовать чуть ли не весь сановный Петербург.

«Приемы у князя Платона происходили ежедневно в 11 часов утра… Вся улица[30] была полна каретами и экипажами самого разнообразного вида… В начале 12-го часа двери кабинета широко растворялись, Зубов входил в комнату небрежной походкой и, сделав общее приветствие легким кивком головы, садился к туалетному столу. Он был в легком халате, из-под которого видно было белье. Парикмахер и лакеи приносили парик и пудру, а все присутствующие старалась уловить его взгляд и обратить на себя внимание всесильного фаворита. Все почтительно стояли, и никто не смел проронить ни слова, пока князь сам не заговорит. Нередко он все время молчал, и я не припомню, чтобы он когда-нибудь предложил кому-либо стул… В то время, пока причесывали князя[31], его секретарь Грибовский[32] приносил бумаги для подписи. Окончив прическу и подписав несколько бумаг, Зубов одевал мундир или камзол и удалялся во внутренние комнаты, давая знать легким поклоном, что аудиенция окончена. Все кланялись и спешили к своим каретам».

Так делались дела и вершились судьбы на излете Екатерининского царствования. Столичный молодой щеголь (в 1795 году ему исполнилось двадцать восемь лет) восседал на вершине властной пирамиды и принимал решения, почти все из которых его коронованная обожательница одобряла!

Князь Адам зафиксировал одну отличительную черту настроений столичного общества, где господствовали весьма раскрепощенные нравы – все и все подвергались обсуждению и осмеиванию. «В обществе этом, – констатировал Чарторыйский, – никого не щадили, не исключая и Цесаревича Павла; но едва произносилось имя Императрицы – все лица делались серьезными, шутки и двусмысленности тотчас смолкали». Все прекрасно знали, что Екатерина не забывает и не прощает никакой критики или даже острот по своему адресу. А Цесаревич? Он – далеко, он – безвластен, а мать его терпеть не может. Поэтому он – желанная мишень…

Павел Петрович был осведомлен о настроениях столичного света, о нравах, утвердившихся в управлении. Ведь куда ни глянь, везде непорядки, нераспорядительность, лень, безделье, воровство и разврат. Дошло то того, что офицеры гвардейских полков являлись на полковые смотры в шубах и даже в муфтах! А разговоры какие в салонах велись? Оторопь брала… Когда в 1793 году пришло известие сначала о казни Людовика XVI, а в конце года – о казни Марии-Антуанетты, то находились в Петербурге разгоряченные головы, которые, не стесняясь, ерничали на сей счет. Обсуждали, чуть ли не со смехом, как выглядела и в какую корзину скатилась из-под гильотины голова Короля, в каком «неопрятном» туалете взошла на эшафот несчастная Королева!

Распущенные придворные нравы рождали «дам и кавалеров», у которых не было ничего святого в душе, которые не ведали страха божия. Это все безбожие, это все коварные якобинцы, некоторые из которых пробрались на самый верх. Один из них – невыносимый Лагарп – воспитатель и наставник сына Александра, его ближайший друг! Однажды Павел не выдержал и задал сыну убийственный вопрос: «Этот грязный якобинец все еще при Вас?» У Александра от неожиданности подкосились ноги… В обморок он, правда, в этот раз не упал, но потом долго не мог прийти в себя.

Екатерина злословия и острословия по адресу коронованных особ не поощряла. О судьбе Короля и Королевы в ее кругу говорить не дозволялось вообще. В других же домах Императрица «свободе мнений» не препятствовала. Ее куда больше, чем история Бурбонов, занимала история дома Романовых, и в первую очередь – проблема престолонаследия. Шли годы, но от своей заветной идеи – отрешить Павла от видов на престол – она не отказывалась. До самой смерти она вела себя так, как будто Павла не существовало вообще. Ну жил там где-то в Гатчине несмышленый младенец, какой с него спрос. Ни один вопрос государственной важности с ним не обсуждала и ни к каким делам государственным не допускала. Пусть там марширует со своими гвардейцами, и того с него довольно!

[27] Приехавший в Россию в 1766 году уроженец Шотландии Рождерсон состоял придворным врачом при Екатерине II, Павле I и Александре I. В 1816 году вернулся в Шотландию, где и умер.

[28] Возможно, речь идет о графе Н. П. Шереметеве (1751–1809), друге детства Павла Петровича, которого Павел сразу же после воцарения произвел в обер-гофмаршалы. В 1797 году он вызвал неудовольствие Императора и был отставлен от двора, но ненадолго. В 1798 году получил придворное звание обер-камергера.

[29] Мария Федоровна умерла 24 октября (5 ноября) 1828 года.

[30] Приемы эти происходили в Таврическом дворце.

[31] Платон Зубов получил графский титул в 1793 году, а княжеский – в 1796 году, так что в указанное время (1795) Зубов был графом, а не князем.

[32] Грибовский Адриан Моисеевич (1725–1811), статс-секретарь Императрицы.