ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наконец, «Завещание» стало предметом тщательного и всестороннего рассмотрения в специально посвященной ему книге литературоведа Г. А. Лихоткина. Впервые полностью опубликовав текст французского оригинала и русский перевод начала XIX в., Лихоткин провел большую работу по доказательству его подложности, установлению автора фальшивки и определению мотивов, которыми он руководствовался при ее изготовлении.

Выводы Лихоткина настолько убедительны и интересны, что мы позволим себе лишь кратко изложить их, дополняя по возможности своими соображениями и отчасти новым фактическим материалом.

Прежде всего Лихоткин установил автора «Завещания» Екатерины II. По его мнению, императрица не могла составить такой документ. Во-первых, в «Завещании» ни слова не говорится о престолонаследии, что чрезвычайно волновало Екатерину II. Во-вторых, она не могла обращаться с завещанием к Павлу Петровичу, которого в последние годы своего царствования не желала видеть своим преемником. В-третьих, было бы странным слышать из уст самой императрицы ее сравнение с распутной Мессалиной.

Если исходить из предисловия к первой публикации «Завещания» и иметь в виду, что Екатерина II не являлась его автором, рассуждает далее Лихоткин, можно было бы считать, что автор документа – русский. Однако, справедливо пишет Лихоткин, против этого говорят по меньшей мере три обстоятельства. «Завещание» рисует идиллическую картину взаимоотношений Екатерины II и Павла Петровича, тогда как в России было хорошо известно об их неприязни друг к другу. Далее, из уст русского автора «Завещания» странно звучит совет беспощадно бороться с клубами и обществами, не получившими в России в конце XVIII в. столь бурного развития, как, например, в предреволюционной и Революционной Франции. Наконец, автор «Завещания» в основ-ном пишет о событиях и личностях западноевропейской истории, Упоминая лишь одного А. В. Суворова, да в словах: «Отдалите в

Сибирь первого писателя, захотевшего выказать себя государственным человеком» – можно видеть намек на А. Н. Радищева20

Итак, Лихоткин убедительно показал, что «Завещание» не являлось произведением Екатерины II и не могло принадлежать перу русского человека. Иначе говоря, перед нами – очередная фальшивка зарубежного происхождения. Кто и почему решился на ее изготовление?

Лихоткин и на эти вопросы дает аргументированные ответы. Вслед за французским биографом Марешаля, М. Домманже, он считает автором «Завещания» Марешаля. В Пользу этой точки зрения Лихоткин приводит несколько соображений. Он обратил внимание на то, что «История России», где в качестве приложения было помещено «Завещание», доведена до 1789 г. – года начала Французской революции. Между тем общая концепция русской истории у Марешаля исходила из главной идеи: история России является «суммой преступлений» ее правителей. Точно так же автор пишет и об эпохе царствования Екатерины II, которую, по его мнению, можно разделить «на две части: частные преступления и публичные злодеяния». «Завещание» являлось историко-публицистическим продолжением «Истории России». Оно, пишет Лихоткин, рисует образ «идеального во всех отношениях деспота, в совершенстве постигшего сложную и тонкую науку угнетения», для которого хороши все средства в достижении неограниченного самовластия, который прошел школу просветительства и понял, насколько оно опасно для самодержавия21. Этот образ резко контрастировал с тем образом русской самодержицы, который стал известен Европе после издания в 1784 – 1878 гг. ее переписки с Вольтером.

Собственно говоря, «Завещание» написано на основе и как бы в противовес этой переписке. Уже сам стиль «Завещания» – эпистолярный – подражал доверительному тону писем Екатерины II к Вольтеру. Но если в переписке императрицы с Вольтером перед читателем представал идеальный монарх, стремящийся действовать по правилам «просвещенного абсолютизма», то со страниц «Завещания» вырисовывался его подлинный облик правителя макиавеллиевского типа, использующий ложь, жестокость, вероломство. «Этот контраст, – подчеркивает Лихоткин, – между Екатериной из переписки с Вольтером и Екатериной наедине с собой был метким и точным ударом по теории просвещенного абсолютизма, уроком, учившим людей не доверять самым гуманным, самым щедрым заверениям правителей облагодетельствовать человечество»22.

Итак, разоблачая макиавеллизм Екатерины II, «Завещание» компрометировало и теорию «просвещенного абсолютизма». В контексте общеевропейских событий начала XIX в. оно призывало к консолидации революционных сил Франции – - ведь в нем Екатерина II заклинала своего преемника на троне покончить с революционной страной, как только обнаружится слабость республиканской власти. Одновременно «Завещание» предупрежда-ло об опасности набиравшей силу власти Наполеона для истинных идеалов революции.

Подделка Марешаля была обращена прежде всего к европей-кому читателю. Свергая с пьедестала Екатерину II, она развенчивала иллюзии веры в просвещенного монарха у идеологов французской революции. Не случайно в «Завещании» Екатерина II с нескрываемым цинизмом говорит о своих связях с Вольтером и Дидро которые придали блеск ее царствованию.

Марешаль, создавая «Завещание», не шел на сделку с собственными убеждениями. Его мистификация – не прямое публицистическое изобличение, не попытка эзоповым языком или с помощью сатирической зарисовки достигнуть надлежащего эффекта, а совершенно оригинальный способ «саморазоблачения персонажа». Сделано это было с большим мастерством, тем более что за плечами автора уже был немалый опыт всевозможных мистификаций. Еще в 1784 г. он издал свою «Книгу, спасшуюся от потопа, или Вновь открытые псалмы», в которой в форме религиозных текстов изложил демократические убеждения, выразил протест против религиозного засилья, частной собственности, монархии. Примечательно, что, публикуя «(Завещание», Марешаль не слишком старался убедить читателя в его подлинности, использовав всего два средства прикрытия подделки: легенду о получении списка от неизвестного русского литератора и маргиналий «Окончание отсутствует», намекающий на то, что из-за скоропостижной смерти Екатерина II не успела завершить свои наставления сыну. Марешаль оставил как бы и намеки на свое авторство: в тексте «Истории России» он написал, что «Завещание» «не чуждо данному сочинению», а также сообщал об известной ему переписке Екатерины II с Вольтером.

Подделка Марешаля, полемически заостренная против просветителей, встретила живой отклик в русском обществе. Разумеется, русскому читателю XIX в. нелегко было разобраться в истинных целях фальсификации, а тех, кто догадывался о них, «Завещание» привлекало по разным соображениям. Высказанные в «Завещании» мысли не могли не вызвать возмущения у одних и желания своевременно, как, например, Терновский, пропагандировать их – у других. Политически острое сочинение Марешаля полностью издать долгое время никто не решался. Сегодня оно Для нас – один из документов эпохи Французской революции, плод размышлений ее видного идеолога.

Глава восьмая

МОСКОВСКИЙ ПАЛЕОТАФ А. И. БАРДИН

Свиток истлевший с трудом развернули.

Напрасны усилья: в старом свитке прочли книгу, известную всем…

А. Дельвиг. Эпиграммы

У каждого свои причуды

И свой аршин с своим коньком…

П. А. Вяземский Очерки Москвы

О московском мещанине Антоне Ивановиче Бардине (умер в 1841 г.) нам известно до обидного мало. Судя по уважительным, хотя и немногочисленным отзывам современников, человеком Бардин был незаурядным, знатоком рукописного и книжного наследия, старинных вещей, икон, в течение многих лет вместе с сыном промышляя их перепродажей. Благодаря этому он стал хорошо знаком московским собирателям и любителям древностей – в его антикварной лавке, например, археографы К. Ф. Калайдович и П. М. Строев приобретали не раз ценные рукописи и редкие книги1. Калайдович, готовя в 1882 г. статью «О книгопродавцах духовных книг и гражданских», намеревался посвятить ему специальный раздел как торговцу светскими книгами2. И вместе с тем современники, собираясь посетить в очередной раз этого торговца антиквариатом, неизменно предупреждали друг друга: необходимо остерегаться, здесь может быть подделка Бардина.

По свидетельству хорошо знавшего Бардина историка М. П. Погодина, немало приобретшего через него ценных материалов, Бардин был «мастер подписываться под древние почерки»3. Этот своеобразный дар Бардин использовал для фабрикации подделок письменных источников, поставив дело их изготовления на широкую ногу. В настоящее время известно не менее 25 подделок Бардина в различных хранилищах нашей страны4 – надо полагать, что это еще далеко не все, что вышло из-под его пера. Трудно сказать, с какого времени Бардин увлекся изготовлением фальшивок. Известны две его подделки с экслибрисами архангельской библиотеки князей Голицыных, что дает основание отнести их изготовление к первому десятилетию XIX в., когда рукописи этой библиотеки еще не были приобретены графом Ф. А. Толстым. Несомненно же, что «расцвет» творчества Бардина приходится на время после 1812 г.

Миниатюра А. И. Бардина (возможно, с элементами автопортрета) в одной из подделанных им рукописей и его запись «руническими буквами» на одном из подложных списков «Слова о полку Игореве».

Если до этого его подделки оставались незаметными, то после 1812 г. некоторые из них приобрели скандальную известность. Случилось это из-за неосторожности и увлеченности самого фальсификатора. Зная о гибели в огне московского пожара 1812 г. рукописно-книжной коллекции графа А. И. Мусина-Пушкина, в которой хранилось и «Слово о полку Игореве», он решил своеобразно «восполнить» утрату древнерусской поэмы, изготовив два ее пергаменных списка. Сохранилось несколько противоречивых свидетельств о последующих событиях, суть которых приблизительно можно восстановить следующим образом. В мае 1815 г. к одному из участников подготовки первого издания «Слова», директору Московского архива Коллегии иностранных дел А. Ф. Малиновскому, пришел московский мещанин Петр Архипов и предложил купить харатейный список поэмы, переписанный в 1375 г. Леонтием Зябловым. По словам Архипова, рукопись была выменяна «иностранцем Шимельфейном на разные вещицы в Калужской губернии у зажиточной помещицы, которая запретила ему объявлять о имени ее». Серьезный знаток рукописного материала, каким был Малиновский, искренне поверил в подлинность списка и немедленно заплатил за него 170 руб. Воодушевленный приобретением, он тотчас приступил к подготовке издания текста памятника, предварительно написав для публикации в журнале «Известие об открытии другого древнейшего списка "Слова о полку Игореве"». В нем сообщалось об обстоятельствах находки, давалось подробное описание самой рукописи. По словам Малиновского, после гибели мусин-пушкинского списка поэмы «не оставалось уже никакого убедительного доказательства для сумнящихся в подлинности сего сочинения» и лишь вновь открытый «древний свиток» наконец-то закроет рот скептикам. «Почерк букв, – утверждал Малиновский, – настоящий уставной», а в заключение он сообщал: «Сия редкая по древности и по виду своему рукопись будет издана вновь мною с исправлениями в переложении оной на употребляемое ныне наречие, ибо и в первом ее издании я имел честь участвовать с его сиятельством графом Алексеем Ивановичем Пушкиным и покойным действительным статским советником Николаем Николаевичем Бантыш-Каменским. А по исполнении сей приятной пред учеными россиянами моей обязанности останется сей свиток навсегда в библиотеке Московской государственной Коллегии иностранных дел архива»5.

Однако ни текст «Известия», ни текст «зябловского списка» «Слова» не появились в печати. Слухи о находке проникли в московские научные круги, встретив откровенно скептическое отношение. С недоверием к открытию отнесся брат известного коллекционера графа Н. П. Румянцева – С. П. Румянцев. По словам Калайдовича, последний имел «сильное предубеждение» относительно этого и многих других современных ему открытий в области древней письменности6. Решительно как о подлоге, даже не видя рукописи, о «зябловском списке» «Слова» высказался Н. М. Карамзин, назвав его «любопытным»7. По запросу Н. П. Румянцева описание рукописи со снимком ее первых 16 строк было направлено на экспертизу известному петербургскому палеографу А. И. Ермолаеву. В июле 1816 г. мнение Ермолаева стало известно и Малиновскому. Секретарь Румянцева И. Нестерович сообщал ему: «Быв свидетелем невыгодного отзыва г-на Ермолаева о найденном древнем списке Песни о полку Игореве, будто список сей подделан, приятнейшим для себя почел долгом сообщить о сем вашему превосходительству»8.

Однако до окончательного разочарования было еще далеко. Между июнем и ноябрем 1815 г. о находке нового списка поэмы стало известно Строеву, который сообщил о нем, как о подлинном, в своей журнальной статье «Нечто о мифологии славян российских и в особенности о богине Золотой бабе», вышедшей затем отдельной книгой9. По меньшей мере еще год Строев не сомневался в подлинности «свитка» и даже с недоумением писал Калайдовичу, что Карамзин, «не знаю, по каким причинам, почитает его подложным»10.

Вероятно, Малиновский все-таки решился бы на публикацию «Известия» и «зябловского списка» «Слова», а слухи о находке еще долго бы продолжали будоражить воображение современников, если бы все не разрешилось само собой, почти анекдотическим образом.

Воодушевленный тем, что удалось провести такого знатока и одного из участников первого издания «Слова», как Малиновский, Бардин изготовил еще один пергаментный список поэмы, в виде книги. С дерзкой смелостью он уже сам предложил свое изделие владельцу подлинной рукописи поэмы – Мусину-Пушкину. И граф также поверил фальшивке! Последующие события оказались достойны знаменитой заключительной сцены в гоголевском «Ревизоре». В восторге Мусин-Пушкин приехал в Общество истории и древностей российских при Московском университете и торжественно сообщил о приобретенной им «драгоценности». «Все удивляются, радуются, один Алексей Федорович [Малиновский] показывает сомнение. "Что же вы?" – "Да ведь и я, граф, купил список подобный…" – "У кого?" – "У Бардина", При сличении списки оказались одной работы»11.

Итак, две подделки, встретившись, разоблачили друг друга. «Шутка» московского библиофила обошлась двум его землякам-Коллекционерам в круглую сумму, заодно нанеся серьезный удар по их научному авторитету. Зато Бардин с тех пор приобрел не только дурную славу фальсификатора, но одновременно и уважение за умение писать под древний почерк. Впрочем, в оправдание Малиновского и Мусина-Пушкина все же хотелось бы сказать, что подобная «шутка» с ними могла произойти только в той пронизанной духом первооткрывательства, сенсационных находок древностей атмосфере, которая была характерна для первых десятилетий XIX в. Эти находки прямо или косвенно касались и «Слова». Почти одновременно с появлением бардинских подделок становятся известны и «Задонщина», и «Сказание о Мамаевом побоище», и знаменитая приписка на Псковском Апостоле 1307 г. с фразой, сходной с одним из мест поэмы. И казалось, что вот-вот будет действительно найден еще один или даже несколько списков «Слова». Азарт поиска и создал тот фон, на котором оказалось возможно обмануть двух участников подготовки первого издания поэмы.