Донбасс. Дорога домой: военно-политические заметки: читать начало книги онлайн

— Каждый день либо пьяные, либо обкуренные стоят, — объясняет водитель Василий. — Им наркоту свободно доставляют. Я тоже, когда в Афгане воевал, только на траве и не спятил. Хорошая там трава, у нас такой нет. А чего, нацгвардейцам тоже страшно! Ополченцы все время пытаются прогрызть дыру в границе — это раз. Потом укры со своими разобраться не могут и постоянно попадают под дружеский огонь — это два. У нас бандитов много, и все хотят иметь свою армию. Первым сообразил Коломойский. А теперь собственные батальоны заводят все кому не лень — и Аваков, и Кличко. Мода нынче такая. А координации никакой. Впрочем, как и у ополченцев. Бардак! Это ж Украина.

Объявления с информацией на двери в штабе ополченцев. Донецк, июль 2014 года

Ополченцев мы проскочили еще проще. Парням, которые рыли окопы, водила весело закричал: «Картошку копаете, ребята? Молодцы!» «Сейчас мы и тебя возьмем на подмогу», — огрызнулись ополченцы. Но машину пропустили без обыска и допроса.

Потом встретили одинокого молоденького милиционера с потерянными глазами и палочкой в руках.

— Гаишников жалко, — объяснил Василий. — Ну кто за две тысячи гривен будет жизнью рисковать? Вот начнут стрелять, его как ветром сдует. Взяток им больше не дают. Один меня вчера остановил и попросил сигарету. Я ему: че, даже на сигареты не хватает? А он прямо расплакался: не хватает. Совсем пацан. Да и народу у нас нет. Все разбежались. Я вот семью в Россию отправил. Сам я прокормлюсь. Я контрабандист: ничего криминального, шмотки через границу таскаю, которые через одесский порт приходят. У нас в пятиэтажном доме из семидесяти квартир всего тридцать жилых осталось. И все с оружием. У кого что есть.

На въезде в Донецк за нас взялись серьезно. Ополченцы в джинсах и кроссовках, но зато в бронежилетах. Машину основательно перетрясли.

Донецк — город-привидение. Пустые аккуратные улицы. Чьи-то невидимые руки продолжают заботливо подстригать траву, ухаживать за розами, поливать газоны, чистить тротуары. Донецк — совершенно не типичный для юга чистенький город со сверкающими куполами новеньких церквей. Но людей нет. Первое, что бросается в глаза, — полное отсутствие детей. Пустые полки в магазинах. Заколоченные двери шикарных бутиков. Но с продовольствием и с дешевыми сигаретами пока порядок.

Портреты погибших ополченцев. Донецк, июнь 2014 года

В огромной гостинице всего три постояльца. Ресторан закрыт. «А где ж поесть?» — спрашиваю я. «Ой, не выходите на улицу! — умоляет девушка-регистратор. — Уже темно! Комендантского часа официально нет, но лучше не стоит. Грабители совсем распоясались».

Но есть-то хочется! Муж уже спит. Я выхожу на пустынную улицу одна и тут же нарываюсь. Машина, стоявшая с незажженными фарами, вдруг начинает медленно двигаться и подъезжает ко мне. Последний раз такой гоп-стоп я наблюдала в Марселе, когда с меня сорвали сумочку, по счастью, вечернюю, без документов. Я бросаюсь наперерез через дорогу в спасительную темноту огромного парка. А там внутри есть жизнь, я знаю. Огромная пивная со свиными ребрышками. Девушка-официантка приносит пиво, когда неподалеку что-то начинает бахать. Она вздрагивает, крестится, но тут же берет себя в руки: «Это ополченцы, говорят, взяли воинскую часть украинской армии, а те подожгли склад с оружием. Вот и рвутся снаряды. Да вы не бойтесь. Это ж далеко, километров восемь отсюда. Я вот вас обслужу, дождусь мужа на машине и до дому рвану. Страсти-то какие, прости господи!»

«Все на защиту Родины!»

Маски сброшены. В прямом и переносном смысле. Нет больше ополченцев и нацгвардейцев в черных балаклавах. На Украине началась настоящая большая война. Люди воюют с открытыми лицами. Утром Донецк проснулся и понял: город окружают. Колонна танков вошла в Марьинку и в Карловку.

В двадцати пяти километрах от города в деревне Галициновка сидит на лавочке старичок, лузгает семечки и считает мины, перелетающие через его огород.

— Вон они на той горочке засели и бьют по соседней Карловке, — говорит старичок. — Там блокпост ополченцев. А в Карловку вы не проедете. Мост-то взорван. Кто взорвал? Так кто ж их знает, милая? Приехали люди, взорвали мост и повесили украинский флаг.

В деревне пахнет порохом, но мой бравый друг-водитель Виталий меня успокаивает: «А здесь всегда так пахнет: либо порохом, либо навозом. И мины не крупные, 82 миллиметра. Не бойся».

Виталий, еще молодой мужик, уже два месяца отращивает бороду, чтоб выглядеть постарше: «Да чтоб в украинскую армию не загребли. Они теперь даже стариков хотят мобилизовать».

Мы пытаемся прорваться в Карловку полем и натыкаемся на украинскую армию. Серьезные ребята, полностью экипированные, на нескольких БМП. Рядом экскаватор и мешки с песком. Явно мужики приготовились окапываться. Нас обыскивают и заворачивают обратно.

Снова поле, и минометный обстрел.

— Поднажать надо, — говорит Виталий. — Ясно, зачем украинцам в Карловку. Так они откроют себе дорогу на аэропорт, где сидят в окружении полторы тысячи гвардейцев. Сидят, постреливают, но ведь и в них постреливают. А еще в Карловке резервное водохранилище. Эти гады планируют сделать с Донецком то же, что и со Славянском. Разбомбят насосы, качающие воду, перекроют крупные дороги, через которые идут фуры с продовольствием, и все — городу хана. Кончились детские игры. И эти гады-укры не хотят вводить военное положение. Мол, антитеррористическая операция. А раз так, то нельзя требовать гуманитарные коридоры, наблюдателей, миротворцев.

Мы въезжаем в Донецк, еще мирный и солнечный, где в кафе сидят люди, а в парикмахерских женщины делают завивки и наращивают ногти. Но повсюду висят плакаты, где написано по-простому: «Мужики! Поднимайтесь на защиту Родины!». А потом я вижу огромную фотографию: солдат прижимает к себе ребенка и подпись «Русский воин! Защити!» И у меня на глаза наворачиваются слезы.

Славянск: дорога жизни

«Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять…» — водитель Ваня побелевшими губами отсчитывает секунды. Первая скорая с тяжелоранеными ушла по колее через поле с пшеницей. И тут же раздался взрыв. Сквозь дым мы видим, что скорая проскочила. «Увидели, суки. Теперь начнут пристреливаться», — ругнулся Ваня.

Пока мы прячемся в лесу. Интервал для нашей колонны в три минуты. В нашем грузовом фольксвагене раненые, дети и женщины из Славянска. Они сидят в темном кузове без света, и я слышу, как плачет двухлетняя девочка. Ваня стучит через стенку: «Держитесь, ребята! Сейчас рванем!»

Ваня крестится и на 180-й секунде по полной давит на газ. В открытом поле нас швыряет по ухабам, раненые стонут. Потом мы вырываемся на открытое шоссе, самый страшный участок, и тут «фольксваген» проявляет чудеса живучести, учитывая, что в колесе застрял осколок мины. (Позже это колесо лопнет по дороге, но по милости божьей не сейчас.) Мы мчимся, убегая от смерти. Я сжимаюсь в комочек и обещаю боженьке, что буду очень-очень хорошей. Только вынеси нас отсюда!

Когда, наконец, мы съезжаем в безопасную «зеленку», машина останавливается. Ваня разжимает руки, и я вижу, как у него дрожат пальцы от напряжения. Я тоже трясусь, хотя на улице тридцатиградусная жара. В меня тут же вливают чистый спирт, и он уже не кажется мне таким отвратительным, как несколько часов назад. Впереди долгая дорога до Донецка, через минные поля, но проводник знает, где их можно пересечь. Южный, еще светлый вечер, но кажется, что с утра прошла уже целая вечность.

Самый обычный день

Утро началось с неприятностей. Когда я подошла к пункту приема гуманитарной помощи в Донецке, на душе у меня заскребли кошки. Я поняла, почему мой коллега-стрингер покрутил у виска, когда я радостно сообщила ему, что собираюсь поехать с гуманитарной машиной в Славянск. Мол, хороший репортаж о людях, каждый день пробивающих блокаду Славянска. «Да ты че, смертница? Ни один журналист не поедет с гуманитаркой! Это ж главная мишень. Машина большая, тяжелогруженая. Бери лучше местное такси». «Но ведь проскакивают они как-то», — легкомысленно заявила я. «Проскакивают, да не все».

У пункта приема грузили машину, большой белый «фольксваген», мишень такая, что лучше не придумаешь. Грузили медикаменты, шприцы, памперсы, туалетную бумагу, консервы, чай, сахар, крупу и главное сокровище — генератор. В Славянске нет ни света, ни связи. Посылки из разных уголков России. А на одной написано «Дед Мороз». «Это кто ж такой?» — спрашиваю я. «Это одна местная женщина, добрейшей души человек, — объясняют мне. — Она всегда ходит в майке „Дед Мороз за правду и справедливость“. Кристальной честности человек, и ей без боязни все донбасские люди приносят посылки. Знают, что все попадет по назначению. Она и сама не раз ездила в Славянск. Ополченцы ее обожают».