А между тем, мне тревожно – до тошноты, до дрожащих рук! Мне мерещится странное… будто времени мало. Будто оно утекает сквозь пальцы! Будто отмеренное нам, заканчивается.
Это ощущение такое острое, что я вцепляюсь в отвороты мужского камзола, целую дракона, сталкиваясь языками, зубами – неумело, горячечно, влажно…
А страх всё накатывает волнами.
Почему мне так страшно?!
“Нет, Клоинфарн мне не нравится, – понимаю я. – Всё куда хуже! Он свёл меня с ума. Забрал моё сердце!” – И эта мысль обречённая, неизбежная, будто ломает во мне стену, что я так долго строила.
И в то же мгновение до ушей доносится гул труб. Я замираю. Я знаю, что это значит!
Туду-у-у-у! – повторяется гул, а следом зычный голос распорядителя бала произносит:
– Его Величество, король Аштарии Джаред Цезариус и её Величество, королева Аштарии Николь Розен-Цезариус!
– Родители тут! – восклицаю я.
Клоинфарн выпускает меня из объятий, и я, подхватив юбку, бегу в зал.
Гости уже прекратили танцевать, обернувшись к главному входу.
И я тоже смотрю туда.
У меня замирает сердце!
Я вижу силуэты, освещённые яркими магическими огнями. Родители заходят в зал. У меня неудачное место, так что лиц почти не разглядеть. Не обращая внимание на недовольное шиканье, я пытаюсь пробраться ближе.
Вот они! Вот!
Папа! Высокий, жилистый, платиновые волосы в вечном беспорядке. И мама рядом – её фигура ещё стройнее, чем раньше. Локоны спадают к плечам золотой волной, на голове изящная диадема.
Моё сердце наполняется радостью!
“Мама!” – мысленно зову я, пробравшись во второй ряд. Родители уже прошли вперёд, так что я вижу их только со спины!
Но вдруг, будто что-то почувствовав, мама поворачивается. Её взгляд лихорадочно мечется по толпе… Чуда не происходит, она не узнаёт меня!
Я же потрясённо замираю.
Моя первая вспышка радости скукоживается до размера иглы, и эта игла впивается мне в сердце!
Мама выглядит… ужасно! Как если бы была серьёзно больна!
Её лицо осунувшееся, почти серое – с уставшими глазами и опущенными уголками губ. Она похудела так сильно, что её мягкие скулы стали острыми, щёки ввалились, и бесследно пропали нежные ямочки.
Мама похожа на бледного призрака, она стала тенью себя прежней!
Даже её волосы кажутся тусклыми, а глаза… что с глазами?! Почему они такие пустые?!
Мама растягивает губы в улыбке, пытаясь быть вежливой с гостями, но это улыбка смертельно уставшего человека, который не спит и не ест! Пересекая зал, она держится за папу так отчаянно, словно если отпустит – упадёт. И не просто на землю – а сквозь неё, во тьму бесконечной печали.
“Мама…” – слёзы выступают на моих глазах. Игла, пронзившая сердце, тянет сквозь плоть кровавую нитку, затягивает узелок за узелком, вышивая в груди болезненную вязь.
Я перевожу взгляд на папу. Он тоже не узнаёт меня, даже глаз не задерживает. А я смотрю на него во все глаза.
Папа…
Впервые вижу его таким мрачным. За месяц, что меня не было, он ожесточился, в каждой черте проступает напряжение, даже яркие зелёные глаза отца теперь холодные, будто сама его душа заледенела.