Теперь, вновь поднимаясь из глубин, он бросил остылый взгляд в помещение у дверей Иоха Фредерсена и перед этими дверьми увидел сына владыки. Долю минуты они смотрели друг на друга: лица у обоих словно подернуты тенью, а взгляды как сигналы бед, очень разных, но одинаково лютых. Затем бесстрастный механизм унес человека в кабине ввысь, в абсолютный мрак башенного чердака, а на пути вниз он снова увидел сына Иоха Фредерсена, на сей раз у входа в кабину: шагнув внутрь, тот очутился возле него, точно пригвожденного к деревянной стене.
– Как вас зовут? – тихо спросил Фредер.
Прерывистый вздох, потом ответ, словно голос настороженного удивления:
– Иосафат…
– Что вы намерены делать, Иосафат?
Вниз, вниз. Когда они миновали большой вестибюль, где огромные окна во всю свою ширь горделиво смотрели на уличные эстакады, Фредер поднял взгляд и увидел в черноте неба уже наполовину растаявшее слово: «Иосивара»…
И вдруг сказал, как бы протягивая обе руки, но в то же время зажмуривая глаза:
– Пойдемте ко мне, Иосафат!
Рука юноши встрепенулась, будто испуганная птица, и он едва выдавил:
– К вам?!
– Да, Иосафат!
Молодой голос, исполненный доброты…
Вниз, вниз. Свет – тьма – свет – снова тьма.
– Пойдемте ко мне, Иосафат! Вы согласны?
– Да, – отвечал тот с несравненной страстностью. – Да!
Снова светло. Фредер схватил его за плечо, вытащил за собой из громадного черпального механизма Новой Вавилонской башни и поддержал, когда он пошатнулся от рывка.
– Где вы живете, Иосафат?
– Девяносто девятый квартал, дом семь, восьмой этаж.
– Тогда ступайте домой, Иосафат. Пожалуй, я сам приду к вам, а может, пришлю курьера, и он приведет вас ко мне. Я еще не знаю, что произойдет в ближайшие часы… Но не хочу, чтобы знакомый мне человек, которому я могу протянуть руку помощи, всю ночь напролет лежал без сна и глядел в потолок, пока ему не почудится, будто потолок падает на него…
– Что мне для вас сделать? – спросил Иосафат.
Фредер ощутил крепкое пожатие. Улыбнулся. Покачал головой.
– Ничего. Идите домой. Ждите. Будьте спокойны. Завтра будет новый день. По-моему, прекрасный…
Рука разжалась, человек пошел прочь. Фредер провожал его взглядом. Вот он остановился, оглянулся на Фредера. Возвращаться не стал, только с серьезным и решительным видом склонил голову, улыбка на губах Фредера погасла.
– Да, – сказал он. – Я принимаю тебя, человек!
За спиной у него гудел патерностер. Кабины зачерпывали людей и снова выплескивали. Однако сын Иоха Фредерсена их не замечал. Средь великого множества охотников выиграть секунды он один был тих и спокоен, только вслушивался в громовой гул Новой Вавилонской башни. Этот гул казался ему звуком соборного колокола, медным гласом Архангела Михаила. Но в вышине над ним сладостно звенела песня. В ней ликовало его юное сердце.
– Я впервые поступил по твоей мысли, великая посредница… сострадание? – спросил он в гул колокольного гласа.
Но ответа не получил.
И тогда он отправился туда, где рассчитывал найти ответ.
Меж тем как Тощий явился на квартиру Фредера расспросить слуг об их господине, сын Иоха Фредерсена спускался по лестнице, ведущей в цоколь Новой Вавилонской башни. Меж тем как слуги, качая головой, сообщали Тощему, что господин их домой еще не воротился, сын Иоха Фредерсена шел, руководствуясь светящимися стрелками. А меж тем как Тощий посмотрел на часы и решил подождать, до поры до времени подождать, уже тревожась, уже прикидывая возможности и как их использовать, сын Иоха Фредерсена вошел в помещение, откуда Новая Вавилонская башня черпала энергию на собственные нужды.
Он долго медлил, прежде чем отворил дверь. Ведь за этой дверью царила зловещая жизнь. Что-то там завывало. Хрипело. Свистело. Вся постройка стонала. Непрерывная дрожь пронизывала стены и пол. И во всем этом ни единого человеческого звука. Только вещи рычали да бесплотный воздух. Если в помещении за дверью и жили люди, то губы у них не иначе как бессильные и запечатанные. Но Фредер пришел сюда именно ради этих людей.