"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Если бы Святая Дева еще раз была ко мне так милостива, как в июне, то именно этого мы бы и достигли. – Феофан взглянул на расписной потолок, где над мраморной аркой входа имелись изображения Христа и святых. – Надеюсь, ты поможешь мне своими молитвами, как в тот раз, и мы одержим нашу общую победу!

– Да если только Богоматерь сохранит мою Хрисолиту, я так молиться буду, что… с кровли камни посыплются!

– Вот это уже слишком! – улыбнулся такой горячности Феофан.

– Предложи им, что, если они оставят всю добычу и пленных, их пропустят в Евксин свободно.

– Роман август желает, чтобы мы их выпустили свободно? – удивился Феофан.

– Ну, если они оставят все, что захватили?

– Нет, отец мой, – протовестиарий покачал головой. – Пусть они ограбили половину Вифинии – не так уж это много в сравнении с честью державы ромеев. А вот если люди, грабившие Вифинию, уйдут безнаказанно, мы потеряем куда больше.

– А если заставить их креститься?

– Можно попробовать. Но скифы – то есть русы, мы имеем дело с ними, – крестились при заключении договора уже не раз, и пока не заметно, чтобы это как-то смягчило их дикие нравы. Они уже крестились при Михаиле Третьем, но потом у них сменилась власть, и новые архонты вновь вернули страну к идольской вере. Но в замысле василевса есть драгоценное зерно мудрости, – Феофан почтительно склонил голову с ухоженным и слегка подвитыми полуседыми волосами. – Ингвар, их главный архонт, уже разбит и бежал. Того третьего, что засел в Гераклее, вот-вот разобьет Куркуас, и я очень надеюсь увидеть его в цепях в Константинополе, прикованного к триумфальной колеснице Иоанна. Остается Эльг в Никомедии. Если мы разделаемся с ним, то избавимся от скифской опасности лет на двадцать-тридцать.

– Вот этого и нужно достичь, – кивнул Феофилакт, обгрызая косточку последнего персика.

Двадцатитрехлетнее тело просит еды, даже если владелец его – патриарх. Феофан задумчиво смотрел на стол и на расписное блюдо с россыпью персиковых косточек, но видел совсем другое. Если Иоанн с его войсками разобьет тех скифов, что в Пафлагонии, то ему, Феофану, с его огненосными хеландиями, больше не будет нужды сторожить от них вход с Евксина в Босфор. Можно будет сосредоточиться на этих скифах, в Никомедии. Кентрахи меры, как он знал, после успеха начала лета отчаянно жаждали нового боя и утверждали, что и все их страты стремятся к тому же. Но Феофан был не любитель ратной доблести и полководцем стал лишь волею василевса, который в то время не имел выбора. Сам он порадовался бы, если дальнейшую заботу об обеих частях скифского войска взял бы на себя доместик схол Востока и его стратиги.

Но патриарх и все пославшие его венценосные родственники правы – не стоит отдавать столько славы одному патрикию Иоанну. Завистникам необходимо заткнуть рты. И если ради этого придется вновь натянуть клиабинион и прочее снаряжение – что ж, такова воля Святой Девы, покровительницы Великого Города.

вспоминал он стихи Георгия Писиды, укрепляясь духом от этого соединения искусства и благочестия.

Патриарх испустил глубокий вздох. Феофан поднял взгляд: в глазах Феофилакта под припухшими от недосыпа веками отражалась тоска.

– Бог милостив к нам, – закивал Феофан, беря его руку в попытке утешить. – Твоя любимица будет здорова.

– Господь не отнимет у меня еще и ее! – жалобно ответил Феофилакт, и его черные глаза влажно заблестели. В эти мгновения он казался даже моложе своих двадцати трех лет. Что ж, волею василевса кое в чем ему суждено остаться ребенком. – Что у меня есть? Какая радость?

– Но Господь и Роман август послали тебе величайший долг и честь…

– А я просил? – Глаза Феофилакта гневно сверкнули, черные густые брови нахмурились, белые зубы блеснули, как у зверя. – Я всего этого хотел? Я бы хотел… чтобы только я и Хрисолита, а вокруг горные луга, озера, облака… тогда я был бы счастлив. И пусть бы я был просто пастухом.

Патриарх горестно вздохнул, оглядел столик, где плоды остались только в узоре крышки, выложенные кусочками цветного камня.

– А ты… вели, что ли, цыпленка поджарить… или пару голубей. Ну, говорю же – я от волнения со вчера не ел, а молитвами сыт не будешь! – обиженно пояснил он в ответ на удивленный взгляд хозяина.

– Но, отец мой, постный день! – Феофан всплеснул руками.

– Господь от меня так много хочет, а цыпленка ему для меня жалко? – оскалился Феофилакт, и в это мгновение он был похож на голодного волка и на дитя одновременно.

– Сейчас все подадут, – улыбнулся Феофан и кивнул слуге у двери. – У меня есть отличные фазаны, и если начинить их рыбой и поджарить на углях…

Правитель ромеев всемогущ, его воля – закон ему и всей стране. Он может своего шестнадцатилетнего сына сделать патриархом, поставив во главе множества ученых мужей, осиянных благочестием и убеленных сединами. Но и ему не под силу сделать пригодным для патриаршего жезла того, кто и правда был бы куда счастливее с посохом пастуха.

Рассказал бы кто-нибудь – в Хейдабьюре, в Хольмгарде, в Киеве, – что бывает такая война, Хельги только посмеялся бы. А то он войны не видел! Зеленый тенистый сад среди беломраморных стен и колонн, крина в огромной чаше белого и зеленоватого мрамора, где среди белых крупных кувшинок плавают блестящие рыбки. Возле бортика крины на мягкой пятнистой шкуре какого-то зверя – вроде рыси, но побольше, – возлежит светловолосая дева, одетая в сорочку из ткани настолько тонкой и прозрачной, что красоту девы видно так хорошо, как если бы она была вовсе не одета. Рядом стоит золотой кувшин с вином и золотое же блюдо с виноградом, смоквами и персиками. Помахивая кистью красного винограда, дева нараспев читала стихи. Хельги, правда, не понимал ни слова, но под легкое журчание крины шло так хорошо, что он невольно думал: и какого еще рая надо этим христианам? Греческие «валькирии», вывезенные из монастыря Раскаяния, нравились ему больше тех, что он прежде воображал. Вот эта золотисто-желтая, совершенно прозрачная сорочка с красной шелковой опояской куда приятнее на вид и на ощупь, чем та кольчуга, в которой Сигурд застал спящую Сигрдриву.

Фастрид здесь понравилось бы, мысленно отмечал он. Сам Хельги был неприхотлив и с тем же удовольствием выспался бы на кошме, брошенной у костра на землю, как на пуховике на резной золоченой лежанке. Но Фастрид оценила бы – эти мраморные стены, гладкие, как шелк, цвета свежего масла с тонкими сероватыми прожилками, эти кружевные навершия столпов – вырезанные из камня, а на вид легкие, как паутина. Причудливый узор на полу из разноцветных кусочков стекла, сосуды из камня и расписной глины изваяния людей и животных – в том числе и таких, каких на свете вовсе нет. Бесчисленные цветы всякого вида, цвета и запаха – он даже не спрашивал, как они называются, все равно не запомнить. Всегда яркое голубое небо. Свежий воздух с запахом моря, сладких и пряных растений. Далекие зеленовато-синие горы. Хельги жалел в душе, что не может привезти Фастрид все это. Только мелочи – паволоки и украшения, к которым она, правду сказать, равнодушна. А кусочки этого царства чудес – совсем не то, что все оно целиком.

Слависиане – местные жители славянского рода и языка – рассказывали, что дворец этот много столетий назад построил какой-то греческий царь. Еще до того как греки стали христианами, а предков слависиан тогдашние цари переселили сюда из Фракии. Дворец был огромный – как целый город из тех, что Хельги и его люди видели в Северных Странах и даже на Руси. Вокруг четырех внутренних дворов, опоясанных галереями на мраморных колонах, располагалось бесчисленное множество палат. Все двухтысячное войско Хельги поместилось здесь – а что почти все отроки спали на полу, так какая важность? Им не в новинку. Мраморные плиты с тонким мозаичным узором покрыли сеном, сверху бросили шкуры и кошмы. Сколь ни привык Хельги к своим людям, сколь ни понимал, что и сам такой же, не мог удержаться от смеха при виде своих «упырей» – краснорожих, нечесаных, с глазами убийц – среди этой утонченной красоты.

Рабы и служанки разбитого стратига готовили и подавали еду, стирали сорочки и порты, а русы несли свою службу: каждый день полутысячные отряды отправлялись в разные стороны на сбор добычи. С населения Никомедии Хельги первым делом взял выкуп за отказ от грабежей и насилий в самом городе: помог опыт захвата Самкрая. Разграблены оказались дома только тех жителей, кто бежал заблаговременно, бросив хозяйство и добро, какое не смогли унести. Населения поубавилось, но русам это было только на руку: легче поддерживать порядок. Теперь в Никомедии сохранялось относительное спокойствие. Ремесленники, уплатив выкуп частью своих изделий, занимались обычной работой, даже рынки кипели жизнью: жители селений, уже уплативших выкуп, получали право безопасно возить припас на продажу.

Стратиг фемы, правитель Никомедии, оставил русам «в наследство» свой дворец со всем имуществом. Основную часть добычи, как положено, складывали и охраняли, чтобы поделить после завершения похода. Но дворец Хельги счел общей добычей – и помещения, и все, что внутри. Найденное здесь добро он разделил между дружинами, чтобы бояре раздали своим людям. Никто из двух тысяч отроков не остался обижен. Шелковая сорочка, плащ-мантион, чулки, башмаки, или серебряная чарка, или золоченая ложка, или застежка с эмалью, или браслет, или золотая серьга с бусиной – хоть чем-нибудь разжился каждый.

– Что проку собирать и копить, если все мы завтра можем оказаться убиты? – говорил Хельги на пиру, где вино из стратиговых запасов лилось, будто вода. – Пожинайте плоды своей отваги, парни! Если нам не суждено отсюда уйти живыми, пусть последние дни наши пройдут в славе и радости! За вас, парни! – И он вскидывал на вытянутой руке золотую стратигову чашу, не боясь, что красное вино выплеснется и обольет его новый кафтан.