"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Эта чаша… – Калимир взглянул на гостя, – это особая чаша. Другой такой нет на свете. Мы зовем ее чашей Никифора. Но не потому, что она получена от Никифора в дар либо изготовлена им. Я получил ее в наследство от моего деда Владимира, старшего сына Бориса: уже полтораста лет она передается в нашем роду старшему сыну. А первым ею владел наш предок, хан Крум. Он разбил аваров, навсегда раздавил аварский каганат. Он присоединил к стране болгар этот город, где мы с вами сейчас, и первый из болгарских князей пировал с дружиной в этом покое. Он вел войну с Никифором, василевсом ромеев. В этой войне он захватил сто тысяч литр золота, и столь богатой добычи никогда не видели люди. В злобе своей Никифор приказал убивать наших детей и жен, желая истребить и народ болгар, и державу их. Он разрушил Плесков, тогдашнюю столицу нашу, захватил всю болгарскую казну. Крум поначалу хотел с ними мира и сказал: «Ты победил, так возьми же, что тебе угодно, и уходи». Но Никифор не желал уйти с миром, он хотел полной гибели болгар. Тогда Крум собрал новое войско, и даже жены болгарские встали в стремя и взяли оружие вместо павших своих мужей. Он настиг войско греков в горах, перегородил стеной проходы, не давая им собраться вместе. А потом обрушил на них свой меч, словно ураган! Множество греков болгары иссекли мечами, утопили в реке. Никифора взяли в плен и привели к Круму. И хан сказал: «Ты не послушался, когда я предлагал тебе уйти с миром. Теперь оставайся же навсегда в болгарской земле, и отныне ты будешь верным моим спутником на всех пирах». Он приказал перед глазами своими отрезать Никифору голову и потом сделать из нее вот эту чашу.

Ингвар взглянул на чашу в руках Калимира новым взглядом. Там, под серебряной окантовкой… череп ромейского царя?

– И теперь мы пьем из нее во славу наших предков, во славу доблести болгар и их союзников и за погибель этого подлого племени – греков! – провозгласил Калимир. – Пью за тебя, Ингвар, – и да заберет дьявол наших врагов!

Он отпил из чаши и поставил ее на блюдо. Отроки поднесли блюдо Ингвару.

Опираясь о стол, тот встал и постарался покрепче утвердиться на ногах. Взглянул на чашу. Она состояла из трех частей: внизу было невысокое серебряное основание, украшенное резьбой и самоцветами, наверху – такая же окантовка. А между ними, в основе донца, был помещен гладкий, густо-желтый, как коровье масло, костяной свод. Ощущая внутреннюю дрожь и холод в груди, Ингвар признал: да, правда. Это верхняя часть человеческого черепа, отпиленная на уровне глазных впадин и оправленная в серебро. Давно покойные златокузнецы хана Крума сделали так, чтобы каждый, удостоенный чести видеть эту чашу вблизи, сам мог убедиться, из чего она изготовлена.

И сейчас еще в ней жила душа того, кто разрушал города, громил войска, убивал детей и женщин и думал, что лишь виднокрай может положить предел его мощи. И вот – уже полтора века вынужден внимать здравицам своих врагов на их пирах, невольно делясь с ними своей плененной силой.

Где теперь душа этого человека? Бог дал царям ромеев совершенную мудрость и власть над народами, сказал епископ Киприян. Но попала ли к его Богу душа Никифора, когда голова, ее обиталище, подверглась этому жуткому древнейшему обряду? Сумели отмолить ее все те патриархи Греческого царства, что сменились с тех пор?

Или душа Никифора до сих пор здесь?

«Не приведи судьба такое мне и роду моему…» – невольно подумал Ингвар. И взял чашу, стараясь усмирить дрожь в пальцах. Он держал в руках само средоточие многовековой борьбы болгар и греков.

– Пью на тебя, Калимир! – немного хрипло от волнения, но твердо сказал он и поднял чашу. – Да пошлют нам боги удачи и победы, а врагам нашим – погибель и позор!

Он отпил из чаши, и вино обожгло – будто впитало всю ярость непримиримой борьбы поколений. «Еще не конец!» – будто шепнул ему неслышный голос из сосуда, и мороз пробежал по хребту.

– Над этой чашей мы с тобой обменяемся обетами верности нашего будущего родства, – сказал Калимир, вновь принимая ее. – На свадьбе я не смогу принести ее сюда. Мой дед Владимир сумел сохранить это сокровище, но у Печо отнимутся ноги, если он его увидит! – Боил усмехнулся, и по рядам его дружины пробежал презрительный смешок. – Но тот, кто пил из этой чаши, никогда не уступит грекам, и это мой дар тебе как моему зятю и союзнику.

– Не думал я, что мои раны принесут мне такую удачу, – ответил Ингвар, когда чаша к нему вернулась. – Но теперь скажу, что это была невысокая цена. И у меня есть достойный дар для тебя взамен. За… твою сестру и твою дружбу.

Поставив чашу Никифора назад на блюдо, Ингвар развязал кошель на поясе и вынул плоский камешек размером с лесной орех, серый и ничем не примечательный.

– Это «белужий камень». Говорят, если человека хотят отравить, но этот камень будет в чаше, он впитает в себя весь яд и человек останется невредим, пусть даже яда хватило бы на десятерых. Я дарю его тебе как выкуп за мою невесту, твою сестру, и желаю тебе здоровья и долгих лет жизни.

Ингвар положил «белужий камень» на стол; тарханы и багаины из приближенных Калимира тянули шеи, пытаясь разглядеть это чудо. Многие о нем слышали, но видеть не приходилось никому.

– Истинно княжеский дар! – воскликнул удивленный и обрадованный Калимир. – Сегодня он нам не пригодится, но тому, кто имеет дело с греками, это средство и впрямь дороже золота. Я буду хранить его в чаше Никифора. И пусть дух его знает: о камень нашей с тобой дружбы коварство греков обломает свои гнилые зубы!

За столами засмеялись. Ингвар отпил из чаши, передал ее Бояну и снова сел. Ныла рана в бедре, но на душе посветлело. Сомнениям настал конец. Князь руси знал: это решение, принятое над чашей Никифора, обойдется ему недешево.

Но жизнь не сказка, где волшебный меч просто достают из-под камня. А меч ему еще понадобится.

Продвигаясь по Вифинии на восток, русы миновали устье следующей после Сангарии большой реки – Гипия. Большое селение лежало на самом берегу моря: на песке виднелись лодки, у воды теснились глинобитные рыбацкие хижины, крытые высушенной морской травой, а чуть выше краснели черепицей кровли более крупных и богатых домов, сложенных из старинного камня. Над крышами высилась округлая, уже хорошо знакомого русам вида кровля церкви, увенчанная крестом. По виду селение обещало легкую добычу, однако сразу настораживала тишина: нигде не виднелось движения, и появление в заливе сотни скутаров с вооруженными чужаками как будто осталось незамеченным.

Когда высадились, стала ясна причина: селение оказалось пустым. Жители бежали, увели скот, унесли все ценное. Двери церкви были заперты, но внутри не обнаружилось ничего пригодного в добычу – лишь каменные столпы да настенные росписи.

Осмотрели дома, что побольше и побогаче. Бежавшие хозяева унесли именно то, что русы предпочли бы взять, – хорошую одежду, посуду, дорогую утварь, не говоря уж о деньгах и украшениях. Оставили глиняные горшки и каменные скамьи.

В одном хорошем доме обнаружился погреб; сунувшись в него с факелом, Альв тут же выскочил назад с проклятьями. Остальные охнули: его ноги выше щиколотки оказались насквозь мокры от чего-то красного. Первая мысль была – кровь, ибо крови в Греческом царстве русы повидали уже немало. Там что – трупы? Но, когда принесли еще три факела и осторожно заглянули снаружи, рассмеялись. Погреб был полон разбитых амфор с красным вином, и все содержимое стояло внутри озером.

В этом же доме обнаружили расколоченные горшки масла, а в пифосы с мукой было набросано песка и камней. Эти пифосы – огромные глиняные емкости, зарытые в землю, служили грекам хранилищами зерна и муки, как славянам – зерновые ямы. С узким дном и широким горлом, многие из них были так велики, что в них свободно помещался взрослый человек; уже привыкнув, русы знали, что женщины и дети часто прячутся в пифосы. Но в этих никого живого не обнаружилось, зато в запасы зерна тоже было насыпано песка, и к тому же оттуда отчетливо несло мочой. Жители постарались лишить захватчиков какой бы то ни было добычи – испортили припасы, какие не под силу оказалось увезти.

Примерно то же застали и в других домах, где имелись излишки. Разозленные русы хотели было эти дома поджечь, но Мистина велел обождать: успеется перед отплытием.

Неудача разочаровала, однако не удивила: не в первый раз. Теперь уже весть о русах летела впереди них по побережью. Здесь заселена была довольно узкая прибрежная полоса, а не далее одного-двух роздыхов от моря начинались горы. Успех обеспечивали быстрота и внезапность. Держать в одном месте без малого семнадцать тысяч человек было бессмысленно и неудобно, и Мистина решил действовать как прежде – загоном, только в куда более широких границах. Войско двинулось вперед почти без остановок: только на ночлег. На каждой стоянке какая-то дружина, в тысячу или две человек, смотря по населенности местности, оставалась и уходила прочесывать побережье до самых гор, чтобы потом, взяв добычу, нагонять войско.

Уже два раза натыкались на города, обнесенные каменными стенами. Эта местность была освоена греками настолько давно и те столько веков воевали между собой и с разными другими противниками, что укреплений понастроили немало. В первый раз бояре решили просто обойти крепость и не тратить время на осаду, чтобы не дать жителям округи возможность разбежаться и спрятаться в горах. Но оказалось, что в окрестностях нет никакой добычи: предупрежденные дымами пожарищ, беженцами и гонцами от стратига фемы, жители сел бежали в город, угнали скот, унесли припасы. А пока дружины обшаривали округу, из крепости ночью вышел греческий отряд и перед самым рассветом напал на русов под началом Вагуды, ночевавших в каком-то селе. Превосходя двухсотенную дружину числом, греки почти всех перебили, человек двадцать взяли в плен.

Правда, им меньше повезло, когда на пути обратно в город они наткнулись на дружины Творилюта и Оддгейра. Пытаясь уклониться от боя, греки бросили обоз и пленных – так выяснилась судьба Вагуды, – и фемная пехота греков была русами разбита, но конница ушла и снова затворилась в городе.

Тогда Мистина, разозленный потерей еще одной дружины и еще одного родовитого воеводы, а также наученный ошибкой, решил город взять. В прибрежной полосе, а больше в предгорьях, росло немало деревьев, пригодных для изготовления осадных лестниц: дуб – хоть и не тот, что на Руси, – ель, сосна, береза, бук. Вырубив ствол, очищали от веток, набивали поперечные опоры. Помня рассказы Барда об осаде Сигфридовыми войсками Парижа, сколачивали из расколотых жердей большие щиты, чтобы под ними помещалось сразу несколько человек.

Выбрав наиболее обветшавшие участки стены, в предрассветный час русы пошли на приступ. Прикрывались щитами от камней и стрел, летящих сверху, подтащили к воротам сделанный из самой большой ели таран. При помощи лестниц и железных крюков полезли на стены. В двух местах греки отбились, в трех – где их осаждали Тородд, Векожит и молодой князь Зорян с Ловати – защитников оттеснили со стен. Зная, что в городе сидят убийцы Вагудиной дружины, русы стремились внутрь густо и упорно. Дружина местного стратига сильно уступала им числом, и когда русы наконец получили доступ в город, все стратиоты скоро были перебиты. А с ними заодно, в возникшей давке и смятении, и немало жителей. Мистина приказал освободить проход через ворота и выпустить простолюдинов и беженцев. Иначе невозможно было пройти по улицам: так плотно они были забиты мертвыми телами, живыми людьми, блеющим скотом, повозками и пожитками.