"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Тор с вами на море… И царь морской! – мельком вспомнив Бояна, он махнул рукой и свистнул. – Трогай.

Одна за другой лодьи отходили от берега и тянулись на запад. Мистина почти не видел их в темноте и нарочно не хотел отыскивать увозившую Ингвара. Но каждую провожал тайным вздохом облегчения, будто сам и был тем рубежом, за которым Навь не имеет власти над русами. Хотя и понимал: радоваться рано. Ингвару еще несколько дней идти мимо Романовых земель, разоренных русами по пути к Царьграду. Если их дружина минует благополучно, впереди болгары – царь Петр сможет счесть это удобным случаем доказать Роману свою родственную верность и ратную доблесть. И тогда вся надежда будет на Бояна.

А кто он такой, Боян? Что за человек на самом деле? Мистина был не столь наивен, чтобы думать, будто раскусил болгарского царевича, всадника и певца.

Потом степи низовьев Днепра – печенеги. Потом Русь и Киев. Как-то стольный город встретит своего князя, который из первого же похода вернулся раненый? Добыча при нем еще не та, чтобы возместила пролитую кровь и потери первого сражения…

Но что толку сейчас об этом думать? Он, Мистина, остался здесь, чтобы первое проигранное сражение не обернулось проигранной войной. Побитые, русы резко поднялись в цене.

Оставшиеся на берегу ждали еще довольно долго – пока не убедились, что Ингварова дружина ушла на запад и все тихо.

– Пора! – окликнул Альв. – Не то светать начнет, да и олядии[183] вернутся.

– Пошли! – Мистина кивнул и направился к оставленным для него лодьям.

Им предстояло незаметно для греков пройти по морю на восточную сторону, к основному войску. И уже на рассвете сниматься с места. Здесь больше ничего не держит, а впереди лежат вдоль южного берега Греческого моря золотоносные земли Романова царства… Лежат и ждут своих победителей.

Достигнув восточного берега пролива, Хавстейн еще раз оглянулся. Отсюда, издалека, любоваться исполинским костром было даже удобнее – через пролив его было видно сразу весь, зато жар и оглушающий гул пламени сюда не доставал. Стена огня стояла до неба, и равная ей отражалась в воде, достигая самого царства Хель. Уж верно, Сестра Волка тоже сейчас смотрит сюда, подняв свое наполовину красное, наполовину черное лицо.

Его десяток высадился чуть поодаль от причалов Иерона восточного, в темном укромном месте. Ясно было, что если на этом берегу еще остались греки, то все они сейчас здесь – таращат глаза и взывают к своему богу. Имея при себе десять человек, встречаться с ними Хавстейн не стремился. Ему теперь предстояло пройти несколько роздыхов и на рассвете присоединиться к войску.

– До чего же красиво! – Он обернулся к своим хирдманам. Это были опытные люди, но и они не находили сил отвести глаза от невероятного зрелища. – Даже если нас убьют завтра, мы уже не зря сходили в этот поход. Об этом погребении можно сложить сагу, и все вы уже в нее попали. А что ты за человек, если о тебе нет саги?

Часть третья

– …Не так важно рудознатцам отыскать признаки золотой жилы…

– Патер[184], постой! «Рудознатцам» – это трудное слово!

Константин август обернулся. Его старшая дочь, четырнадцатилетняя Агафья, сидела за столом мистика и усердно записывала стилом на восковых табличках черновик письма к Феодору, митрополиту Кизика и близкому другу Константина. Для своих лет эта девушка, довольно полная и важного вида, отличалась редкостной ученостью и жаждой приносить пользу. В этом ее стремлении Константин усматривал проявление родственного сходства и позволял ей помогать в делах. Правда, от дел по управлению Романией ее дед по матери – старший из соправителей, василевс Роман, своего зятя избавил почти полностью. Еще лет двадцать назад.

– Ру-до-знат-цам! – раздельно повторил Константин своим приятным голосом, заправил за ухо длинную прядь черных волос и скрестил руки на груди.

Во внутреннем саду за окном Влахернского дворца по зеленой траве под цветущими олеандрами расхаживали павлины. Маленькие гордые головки были едва заметны на вершине сапфирово-синей колонны шеи. Самый здоровенный гордо прошествовал между кустами желтых и лиловых ирисов, сошел на белую мраморную дорожку. Вид павлиньих хвостов – золотистых, смарагдово-зеленых, – всегда приводил Константину на ум метелки, которыми старший василевс подметает вокруг святого престола здешнего храма – Влахернской Божьей Матери, – когда приезжает совершать омовение в святых источниках. Эти метелки делают из павлиньих перьев. Вот от этих самых павлинов, для того их и держат в садах дворца во Влахернах.

Здешний дворец выглядел сшитым из лоскутов одеянием бедняка – уже пять веков один василевс за другим взводил здесь, на Шестом холме Великого Города, одно здание за другим. Триклиний раки – самый старый, Дунайский триклиний, триклиний Анастасия, Океанский триклиний, портик Иосифита, соединяющие все это лестницы на склоне холма, галереи, сады – все из разного камня и в разном вкусе. Зато теперь Влахернский дворец, уже довольно обширный, мог без труда вместить младшего из василевсов с семьей и приближенными. Но до великолепия Мега Палатиона ему было как до неба. Впрочем, Константина это не огорчало – он с детства знал, как преходящи земные блага и как мало стоят резьба, колонны, фрески, мозаики и позолота, если в любой миг можно среди них лишиться жизни.

– Написала? – Вспомнив о письме, он обернулся к дочери.

– Да, – кивнула Агафья, уже сидевшая в готовности, поднеся острие стилоса к оправленным в золото табличкам слоновой кости. Таблички были старые, из наследства бабки Зои. Константин слышал от матери, будто еще до свадьбы на таких табличках его отец, василевс Лев, передавал ей любовные послания и стихи, но от дочери эти семейные предания скрывал. – Продолжай.

– Или не так ищут знатоки камней чистые драгоценные камни… А ныряльщики – непорочные жемчужины… – Константин неспешно подбирал слова, будто нанизывал упомянутые жемчужины на нить, успевая полюбоваться каждой по отдельности. – Как ты, сей сладчайший мой Феодор… Горячо и страстно считаешь… Постоянное пребывание рядом со мною, любимым… Превыше прелести любой вещи…

Он подавил вздох, так и видя перед собой Феодора – его добрые карие глаза, полный сочувствия взгляд. Митрополит Феодор почти заменил ему другого Феодора, наставника юности, – по обвинению в заговоре против Романа того давно сослали в фему Опсикий, за Пропонтиду. Но годы ученых занятий не высушили в Константине сердце, опасности не убили жажду любви, и он с чисто женской готовностью откликался на нее везде, где Бог ее посылал. А тот был не щедр на любовь земную для четвертого из нынешних повелителей Романии.

Мойры[185] с самого начала подвергали Константина, сына Льва, испытаниям. Три брака василевса Льва оставались бесплодными или по сути бесплодными, и лишь после смерти третьей жены красавица Зоя, уроженка знатной семьи, вновь подарила ему надежду стать отцом. Церковники во главе с тогдашним патриархом, Николаем Мистиком, резко возражали против четвертого брака василевса, называя это сожительство блудом, дозволенным скоту, но позорным для человека. Под угрозой наказания за государственную измену патриарх Николай согласился крестить младенца Зои в храме Святой Софии, как царское дитя, но требовал удаления самой Зои. Много лет василевс вел борьбу за право назвать Зою своей женой и царицей, и это удалось ему, но после его смерти ей вновь пришлось отстаивать свои права на трон, права сына, права матери быть со своим ребенком.

Когда василевс Лев умер, Константину было всего семь лет. Отцовский брат и соправитель, Александр, едва не приказал оскопить племянника, чтобы навсегда лишить возможности взойти на престол: евнухи порой достигают в Романии высоких степеней, но для наивысшей у человека все части тела, полученные от Бога при рождении, должны быть в наличии. Зоя августа была сослана в монастырь, но, к счастью, вскоре возвращена; несколько лет шла отчаянная борьба между нею и ее противниками, Романией правил совет регентов, одновременно ведя войну с болгарским царем Симеоном, с коим перед смертью поссорился дядя Александр. Влиятельные заговорщики пытались свергнуть совет регентов. Могучие мужи возносились к вершинам власти и низвергались в пропасть на глазах маленького мальчика, уже знавшего, что делят они его, Константина, державу и власть. Как знал он и о том, что и его рождение многими считается незаконным, и даже отец его Лев иными не признается сыном своего отца. А значит, предлог для свержения их семьи всегда готов. Наконец было заключено соглашение между сторонниками Зои и тогдашним друнгарием царского флота – Романом Лакапином. Четырнадцатилетний Константин сам попросил его о покровительстве, дал ему высокое звание магистра и должность великого этериарха – начальника иноземных наемников.

Вслед за тем Роман предложил Константину в жены свою дочь Елену, что ему самому принесло титул василеопатора. И на деле он занял место отца юного василевса. Затем и сыновья Романа устремились во дворец. Сперва высокие должности, а потом и венцы василевсов получили все – Христофор, Стефан, Константин, Феофилакт. Роман-старший увенчал и внука своего Романа, сына Христофора. Константин, сын Льва, очутился на пятом месте в списке василевсов Романии.

– …Поэтому и кратчайшего письма жаждешь, и недолгой беседы желаешь, и во сне часто видишь любимого, – диктовал он старшей дочери, усердно водившей стилом.

Понимая, сколько раз мог быть убит, изувечен, сослан, Константин благодарил Бога за каждый день, не угрожающий жизни. Испытания не сделали его трусом, но научили ценить каждое мгновение тишины, не слишком заботясь о том, что будет завтра. И каждого друга, на кого он мог положиться.

– Но что за напасть… Ненавистный тиран… Разлучитель любящих и непримиримый враг разделил нас и разделяет доныне? – Константин помолчал, глядя в сад и отыскивая наиболее яркое определение.

Немало он знал людей, кто заслуживал всех этих званий. Но тому, о ком он говорил сейчас, красивые обороты подходили так же мало, как узорное золотое кольцо грубой дубине. И он закончил:

[183] Олядии – древнерусское произношение слова «хеландии».

[184] Отец (лат.).

[185] Богини судьбы в древнегреческой мифологии. И это не анахронизм: в средневизантийский период поэтические образы античности были в большом ходу, несмотря на давнюю христианизацию.