"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Самый почтенный престол царьградского дворца. Отец стремился к этому, и имел право, потому что занял много греческих городов и среди его подданных появились многие тысячи греков. При нем граница проходила возле Мидии, а не под Несебром, как сейчас. Но после его смерти мой брат Печо сразу отказался от всего, чего отец достиг, и отдался во власть Романа. Он вернул грекам все земли во Фракии, что захватил наш отец! Я – последний из четверых отцовых сыновей, кто еще жив, на свободе и распоряжается своей волей. Помнит о силе и славе болгар. Любой, кто ослабит греков, отвлечет, заставит бороться с иной угрозой, – мой друг. Не враг – уж это верно.

Ингвар, Мистина, княжьи родичи и гриди – все в молчании уставились на Бояна, пораженные услышанным. Ничуть не смущенный недоверчивыми взглядами, тот вынул из-под черного кафтана золотой крест и, глядя Ингвару в глаза, поднес к губам.

Багаин Самодар со своими отроками подъезжал к Великому Преславу на третий день. Из Ликостомы скакали верхом. Торопясь и меняя лошадей, можно было бы добраться и быстрее; новости, что вез Самодар, требовали крыльев, но баты Боян просил не торопиться. И это было самое удивительное.

Самодар получил весть о беде всего через два дня после отъезда Бояна к морю. Принесли ее остатки дружины царевича. Вернулось меньше половины отроков – и без вождя. Было известно, что он ранен и в плену: кое-кто из отступивших, затаившихся в темноте со своими зачерненными лицами, видел, как он разговаривал с вождями русов. Потом его увели в другой стан, и проникнуть туда вслед за ним уже не удалось.

Выслушав новости, Самодар застыл. И одна разбойная ватага могла наделать беды на побережье, а тут оказалось многотысячное войско! Отроки видели несколько шлемов с дорогой золоченой отделкой – значит, войско возглавляли знатные люди. А возможно, и сам русский князь. Противостоять такой силе не мог не только Самодар с его дружиной и местным ополчением, но и, пожалуй, сам царь Петр.

Всю ночь багаин молился Богу, прося научить, как теперь быть. Следовало как можно скорее послать весть о русах в Великий Преслав – это он сделал сразу, как сам ее услышал. Уехали, получив от него хороших коней, пятеро уцелевших отроков Бояна – они могли рассказать о том, чему были очевидцами. Сам же багаин решил не терять времени и постараться узнать побольше. Он уже собрался ехать к побережью сам, простившись с женой и детьми, но тут вызвался отец Тодор. Сослался на то, что всевышний Бог защитит его среди язычников, а коли пошлет мученическую смерть, то и зачтет во искупление грехов. Самодар подумал невольно, что своей отвагой попин желает искупить неведомые грехи не только перед Богом, но и перед епископом Великого Преслава – из-за чего здесь и оказался.

Но все сошло благополучно. Приплывший в челне всего с двумя гребцами отец Тодор был доставлен к киевскому князю Ингвару, и три-четыре человека по дороге даже подошли под благословение. В русском войске нашлись христиане! Правда, трое оказались даны и не говорили по-славянски, но четвертый, Вермунд, несмотря на северное имя, на славянском объяснялся как на родном – он и был ему родным, – и ответил на все вопросы. Отец Тодор повидался с Ингваром и с самим Бояном. К огромному облегчению Самодара, баты Боян оказался жив и почти здоров – его раны были не опасны для жизни, и их усердно врачевал какой-то ученый отрок из числа Ингваровых ближних. Ингвар даже обрадовался послу и велел передать Петру, что Боян останется в заложниках, пока русское войско не минует пределы Болгарского царства, а потом он готов отпустить его за выкуп. Если царь Петр желает этот выкуп дать, то пусть его посланцы ждут в Несебре – последнем большом городе Болгарской земли.

– Клянусь Богом, со мной обращаются хорошо, я ни в чем не терплю обид или нужды, мы проводим время с этими знатными людьми за приятными беседами, – сказал Тодору сам Боян. – Багаин может не загонять лошадей, спеша к моему брату. Возможно даже, оставаясь здесь, мне удастся склонить сердца этих жестоких людей к Христу.

– Да что ты говоришь? – не поверил отец Тодор. – Не похожи они на людей, приехавших сюда учиться истинной вере!

– Мне уже удалось отговорить их от убийства невинных селян в пищу тем бесам, кому они поклоняются.

– Что ж, лишь сам Господь ведает пути исполнения своей святой воли, и возможно, Бог привел тебя сюда ради обращения язычников, – улыбнулся отец Тодор, сам не слишком в это веря. – Благодаренье Господу, мы сможем передать царю не столь худые вести, как опасались. Да сохранит тебя Господь!

Эти вести были не так тяжелы, чтобы Самодар сдерживал коней, – могло ведь обернуться и хуже. Счастье, что баты Боян не погиб в ночной стычке, что его не зарубили раненого, даже не успев выяснить, кто он такой, и не убили на погребении язычника. Но все же огромное войско на болгарском берегу было точно лютый змей, что вышел из моря и залег, решая, броситься ли на беззащитную землю или плыть дальше. И если змей все же надумает двинуться вверх по Дунаю, то комитат Самодара и Преслав Малый станут его первыми жертвами.

На третий день багаин достиг цели еще при ярком солнце. Преславу Великому не было и полувека, однако он уже вполне заслужил свое горделивое прозвище. Новую столицу царь Симеон выстроил среди зеленых гор, пышно одетых лесом, окружил белокаменной стеной, толстой и высокой, укрепил огромными башнями. Того, кто привык к простым сельским хижам с глиняными стенами и под тростниковыми крышами, оторопь брала при виде этого сооружения, будто перенесенного сюда прямо с облаков. Мощенная каменными плитами дорога вливалась в арочный проем ворот между двумя округлыми белыми башнями с полосами красной кирпичной кладки. За внешней, более мощной стеной теснились дома ремесленников, торговцев, приближенных царя.

Чудо внешнего города – Золотая церковь – не уступала и храмам Греческого царства. Как размерами – более ста мужских шагов в длину и более полусотни в ширину, – так и роскошью. И, явно в укор и напоминание грекам, самохвальным и высокомерным, сам Симеон приказал поставить шестнадцать столпов белого мрамора, а на них высечь названия городов, что отобрал у Василеи Ромеон за время долгих войн: Родоста, Булгарофиг, Димотика, Виза, Аркадиуполь, Сазоном, Месемврия, Скутари, Серес и прочие. А завладев этими городами и прилегающими землями, Симеон потребовал себе право называться царем болгар и греков, ибо теперь повелевал обоими народами. Даже говорил, что сам Роман более не вправе именоваться василевсом ромеев, ибо не владеет греческими городами. И единственный довод, каким на его притязания мог возразить василевс Роман, было то, что «Богу это не угодно». Как писал Роман Симеону, ромеи вовсе не смирились с захватом болгарами городов и земель, и заключить мир соглашался лишь при условии их возвращения. Чего же дивиться, если Симеон так и умер, не помирившись с василевсами?

Иначе повел себя его сын и наследник, двадцатилетний Петр. В обмен на возвращенные земли он получил мир для измученного войной населения и независимость для Болгарской церкви, с патриаршим престолом в Доростоле.

Но никто не мог пройти мимо Золотой церкви – даже селяне, не умеющие читать, – увидеть шестнадцать колонн с именами завоеванных городов и не подивиться, что при нынешнем царе греки правят Болгарией, почти как своей землей, а брат царя живет в Константинополе в заложниках. Причем отданный самим Петром. «Увидел бы это Симеон!» – с негодованием и сейчас еще восклицали многие родовитые болгары, не желающие «рядиться греками». Еще жили и были в силе люди, помнившие, как неудержимо теснил греков Симеон двадцать лет назад: осаждал Силиврию и Ираклию, через два года захватил Адрианополь и вел переговоры о мире прямо под стенами Царьграда! В занятых фракийских областях Симеон изгонял греческих чиновников и устраивал управление по старым болгарским обычаям.

По пути через внешний город Самодар думал о прежней силе болгар, об отце, ходившем на Царьград с Симеоном. И от мыслей этих груз той вести, что он вез наследнику Симеона, показался еще тяжелее.

Проехав ворота внутренней стены, багаин оказался в царском городе. Попавшему сюда и в голову не могло бы прийти, что эти белокаменные здания – под красными черепичными крышами, с колоннами, арочными окнами и дверями, с резьбой – населяют потомки людей, изначально живших в славянских глинобитных хижах и войлочных вежах. Царский дворец с длинными рядами высоких окон, двух- и трехъярусные здания, белокаменные церкви казались перенесенными сюда Господней силой прямо из самого Константинополя. Внутренний двор царских палат, с трех сторон огражденный стенами и галереями смежных зданий, был тоже вымощен белым камнем, чтобы высокородные люди, сходя с коней, не пачкали цветных сапог.

Царский город показался Самодару оживленнее обычного, и неудивительно: первые гонцы должны были опередить его на пару дней, так что главное Петру уже известно. Однако даже если царь порешил собирать войско и выступать навстречу русам, так быстро еще ничего не будет готово.

Зато его сразу провели в Тронную Палату: счастье, которым он был обязан беде. Петр, перенимая греческие обычаи, окружил свою жизнь и встречи с подданными сложными пышными обрядами. В палате уже было немало народа: с полтора десятка боляр и тарханов Болгарского царства сидели на длинных скамьях вдоль отделанных желтым мрамором стен. Большинство носили бороды и одевались по-гречески: в цветные кавадии, в камизионы, отделанные шелком – в основном боляре, славянская знать. Но попадались и сторонники болгарских обычаев: с вислыми усами и выбритыми висками, опоясанные ремнями с рядом блестящих серебряных бляшек, боилы и багаины одевались в полураспашные кафтаны с куньим или бобровым нешироким воротником.

Глядя на цветные узоры из мрамора и порфира под сапогами царедворцев, Самодар мельком вспомнил рассказы деда: старый Богул-тархан застал еще времена, когда приближенные болгарского владыки-хана сидели на полу, на коврах, по степному обычаю предков подвернув ноги, а для угощения слуги вносили и ставили перед ними низенькие столики. Такой обычай еще водился в Плескове, старой ханской столице, окруженной лугами, где постоянно паслись табуны, всегда готовые дать скакунов для набега. Но ему уже не было места в новой, христианской столице Болгарского царства: отсюда были изгнаны все напоминания о варварстве и здесь Симеон и его наследник воссоздавали лучшее, что сумели взять у своих соперников-греков. Не зря же Симеон воспитывался в Царьграде и там получил образование, достойное выходца из знатного ромейского рода.

На почтенных местах, ближе всех к царю, сидели двое. Кавхан, болярин Георги из рода Сурсувулов – родной дядя царя по матери, – был плотным круглоголовым мужчиной лет пятидесяти. Чергу-боил Мостич, главный управляющий всеми делами царства, заметно старше, успел поседеть и высохнуть, однако сохранял вид уверенный и решительный. Волосы его совсем побелели, но брови над черными глазами, тоже черные и косматые, имели такой вид, будто кто-то небрежно вывел их на морщинистом лбу куском угля. Мостич служил еще Симеону и был одним из очень немногих, кто сохранил свое положение при новом царе. А вот отцу Самодара, багаину Дародану, это не удалось, он доживал свои дни в Ликостоме. Петр стремился дружить с греками и не нуждался в людях, привыкших с ними воевать.

– Самодаре! – Мостич первым его узнал: неудивительно, если он в молодости знал еще Богул-тархана. – И ты сам пожаловал!

– Молю всевышнего Бога, чтобы ты пустился в такой путь ради добрых вестей! – подхватил преславский епископ Николай.

Багаин даже растерялся среди такого обилия могущественных людей: кому кланяться первым? Конечно, царю – но Петр пока молчал.

Второму сыну Симеона сейчас было чуть больше тридцати, и на своего младшего брата он походил очень мало. Сбивало с толку то, что Петр, по настоянию жены соблюдая греческий обычай, носил бороду, и это почти полностью скрадывало его семейное сходство с бреющим подбородок и голову Бояном. Одет он тоже был по-гречески: в длинный диветисион с очень широкими рукавами: про эти одеяния госпожа Живка говорила: «Как мешки в подмышках пришиты». Зато, сидя на высоком троне, с красным мантионом на плечах, с расчесанной бородой, в красной шелковой шапочке над красиво подвитыми прядями черных волос, опустив руки в широких шелковых рукавах на резные мраморные подлокотники, царь Петр куда более походил на зятя греческого василевса, чем на Боянова родного брата.

– Ты привез вести от Вениамина?[156] – обратился к багаину царь, кивком ответив на поклон и приветствие. – Он жив? Он в руках русов?

– Баты Боян в руках русов, и он жив, – Самодар еще раз поклонился. – Наш попин, отец Тодор, с истинной отвагой навестил его в русском стане, видел его, говорил с ним и с самим русским князем.

Самодар стал пересказывать все, что узнал от священника. Прервался, чтобы поклониться царице Иринке – среднего роста остроносой худощавой женщине с тревожным выражением лица. Черные волосы, завитые локонами, спускались на плечи из-под обвивавшего голову белого покрывала с шитым золотом очельем. У греков не принято, чтобы женщина, даже царица, присутствовала при совете или вкушении пищи мужчинами, поэтому поначалу Иринка показывалась из дворца лишь в церкви, но скоро усвоила более смелые повадки. И даже не столько по собственному желанию, сколько по настоянию родичей.

Вслед за нею слуги внесли резное кресло; его поставили возле трона, слева, служанка положила красную шелковую подушку, и царица уселась. Худые, сухие, унизанные перстнями пальцы беспокойно перебирали янтарные четки. Лица мужчин – все встали и поклонились ей – она окинула острым пристальным взглядом, будто надеялась в чертах царедворцев прочитать не только все, что они говорили без нее, но даже что каждый из них думает.

[156] У Бояна известны два имени: мирское и крестильное, у остальных братьев – только церковные. Что любопытно, его дядя Владимир-Расате, язычник, тоже носил два имени: славянское и булгарское. Таким образом, в данных поколениях семья находилась на скрещении разных и этнических, и религиозных традиций.