– Ну а кому же? Ведь это я упустил Игмора. – Говоря это, Бер сохранял невозмутимый вид, но в душе чувствовал не утихшую горечь из-за той досадной незадачи. – Если бы я был с ними в тот день, с Алданом, может, мы успели бы прикончить Игмора. Красен, выходит, прямо в убийстве не участвовал, и если бы он навсегда убрался с глаз, мы могли бы оставить его в покое. Но Игмору спускать нельзя – это он все затеял, и он держал меч, который… До сих пор содрогаюсь, как вспомню, до чего тело было изрублено. Они трое, видно, взбесились, опьянели от крови – иначе с чего им к Улебу такую ненависть иметь? А ведь люди опытные, кровь увидели не в первый раз.
– Бывают такие люди, что от крови пьянеют всегда.
– Правда… Алдан сказал, что Игмор ему сказал… – с колебанием добавил Бер, – перед тем как появилась валькирия. Сказал… что он сам тоже сын Ингвара.
– Кто? Игмор? Вот это новость!
– Алдан ему не поверил. Но мы потом говорили с ним об этом… Его еще не было в Киеве, когда Ингвар женился на Эльге и роздал своих наложниц телохранителям. А Правена сама десять лет спустя родилась. Она таких разговоров не слышала. Но Игмор и правда был старшим и них из всех – из сыновей этих бывших наложниц, они себя считали побратимами.
– Если он родился от Ингвара, сам Ингвар наверняка об этом знал. И княгиня тоже.
– Может, они и знали.
– Мне он об этом и не заикнулся никогда, а я как-никак ему был родной брат! И Логи не знал – он мне сказал бы. Но если об этом речи не заходило, значит, еще один наследник Ингвару не требовался.
– Конечно. Когда он женился на Эльге, она взяла с него клятву, что все его наследство, власть и земли, получит только ее сын, только Святослав. Ради Улеба она сама нарушила этот уговор, но Ингвара тогда давно уже не было в живых. Игмор у них был лишним. Ингвар его не признавал.
– Но если мать ему напела, что он сын Ингвара… Да знала ли она сама-то, от кого родила? Или только мечтами тешилась.
– Святославу Игмор простил – тот все-таки законный сын, от княгини. А Улеб – от наложницы. Ему он простить не смог.
– Дескать, меня ничем не лучше, а ему и любовь, и почет, и столы княжьи…
– Улеб и правда был лучше! – убежденно ответил Бер. – Он был как сам Бальдр – лучшим из всех, кого я знал.
– А спрашиваешь, за что его гридьба ненавидит… Ну ладно, будет. – Тородд вздохнул и встал. – Пойдем-ка спать. Еще успеем потолковать.
На другой день Бер спал чуть ли не до полудня – он не любил рано вставать, а в последние полгода разве что во время жизни у Анунда и мог отоспаться. Когда он наконец встал и умылся, отцовские служанки, задорно и любопытно косясь на «молодого князя», уже натащили на стол и каши со сливками, и свежих пирогов с разными начинками, и ягодного киселя, и медового сбитня с травками, отгоняющими зимние хвори. Отец с сыном уселись завтракать; Тородд был явно рад такому прибавлению сотрапезников и с гордостью смотрел на взрослого сына, с которым ему так давно не приходилось разделять хлеб.
– А я, знаешь, что скажу тебе… – начал Тородд. – Еще вчера думал: что-то у меня в мыслях вертится, а что – не поймаю. Заснул уже, когда вспомнил.
– О чем ты?
– Об ухарях твоих, об Игморе.
– Да ну. – Бер положил ложку. – Ты еще что-то о нем слышал?
– Выходит, слышал. Торговые люди рассказывали. Не так давно – девятницу всего назад приехали одни, через Угру с Оки. Они и сейчас еще, поди, в Сюрнесе сидят, сам послушаешь.
– Да что говорили-то?
– Есть у них, у вятичей, в верховьях Оки место одно. – Передавая чужой рассказ, Тородд перешел на славянский язык. – Раньше звалось оно Кудояром-городом, и сидели там князья и владыки оковских вятичей. Да уже лет с полста назад разорили Кудояр. Воевода Свенельд и брат его Годред шли зимой на хазарские волоки, мстить тоже, а те вятичи были хазарским вятичам и русам друзья и даже родичи. Ну ты знаешь эту сагу – наша Ульвхильд обещала выйти за Годреда, но он в том походе погиб. Нас, ее братьев, тогда еще на свете не было, но мать часто об этом рассказывала.
– Да, я помню, – подтвердил Бер, поскольку в Хольмгарде, где тот обет был дан, эту сагу хорошо знали.
– С тех пор запустел Кудояр и стоял пустым два колена. Прозвали его на Оке Навь-город. А нынешней зимой, говорят, опять в нем жители завелись – не то люди, не то нави, не то какие бесы. Бесов там и до того было довольно. Они, вятичи эти, рассказывают, будто до того еще не то Кощей, не то еще кто из нечистых владык у тамошнего князя дочку в подземелье утащил, и вот она там сидит плачет, слезы ручьем наружу текут.
Бер невозмутимо слушал, но в душе у него кипело нетерпение.
– Говорят, что с нынешней зимы засели там какие-то молодцы удалые, то ловом промышляют, то с весняков окрестных дань берут, и даже торговых людей раз или два пограбили – если те не врут. Эти, которые рассказывали, говорят, крюка дали, чтобы Навь-город миновать. Слух идет по Оке, что прежние жители мрецами стали, из-под земли вышли и опять живут. Весняки близко подходить опасаются…
– Еще что-то о тех бесах известно? – Бер понял, куда его отец клонит. – Хоть как звать кого, сколько их?
– Известно, как же. Вожак их хром и велит звать себя Кощеем. Вместо лиц у них морды звериные. А числом их – видимо-невидимо.
– Уже кое-что… – пробормотал Бер. – И ты думаешь… это могут быть они?
По дороге сюда он собирался поделиться с отцом всем, что знал, но не рассчитывал узнать что-то сам – в такой дали от места и самого убийства, и последней встречи с убийцами.