– Он мне тоже сказал, что ему сказал Один! Что он встретился ему на той могиле и сам указал, где лежит меч. Но я думала, что этот его «Один» – что-то вроде моей «Рагноры». Так что – он был настоящий?
Прияслава придвинулась к Торлейву совсем вплотную, почти касаясь лбом его подбородка, и их легчайший шепот не смог бы расслышать даже тот, кто стоял бы от них в двух шагах. Торлейв глубоко дышал, с трудом заставляя себя сосредоточиться на разговоре, но сейчас сам Хилоусов меч в его глазах стоил меньше, чем один вздох Прияславы. Ее теплые выдохи ласкали его горло, и уже невозможно было не замечать растущего желания.
– Выходит, что так, – ответил он, наклоняясь и почти касаясь губами шелка ее убруса над ухом.
Ладони его сами собой тронули ее стан и легли на талию. Прияслава подняла руки, словно хотела его оттолкнуть, но коснулась его груди и так застыла. Она знала, что должна отойти от него, но не могла: мешало непривычное и отрадное чувство, наполнившее тело и душу.
Шесть лет она прожила замужем за Святославом, из них полтора года – в разлуке, обреченная на это его непреклонностью. Она уже знала, что он может обойтись жестоко, даже не желая того, просто от железной жесткости своего нрава. Жить с ним было все равно что спать в постели с каменной глыбой – как повернешься, то или царапина, или синяк. Закаленная духом, Прияслава была настроена мириться с неизбежным, но не давать задевать свою честь. А теперь вдруг ощутила, какое блаженство может нести ощущение любви человека, более доброго сердцем и мягкого нравом, способного думать о ее благе и жалеть ее. Помимо воли тепло этой не высказанной еще любви проникло в душу, и Прияславу поразило это ощущение. Только сейчас она и поняла, как холодно там было раньше…
– Я не обманул бы тебя по своей воле, – зашептал Торлейв, и Прияслава слышала в этих словах совсем другое обещание. – Я нашего уговора не нарушил. Ты для меня… для меня всего важнее, чтобы ты обо мне хорошо думала. Не сомневайся во мне, хорошо?
– Хорошо… – прошептала она, подняв к нему лицо, чтобы он точно услышал.
Непонятно, как вышло, что его губы нежно коснулись ее губ. Это было и подтверждением уговора, и в то же время чем-то настолько новым, что Прияславу пронизал трепет с головы до ног, будто она вдруг встала на краю пропасти.
Торопливо высвободившись, она метнулась к двери и выскочила из шомнуши.
Глядя на закрывшуюся дверь, Торлейв присел на ларь. В душе кипело потрясение и одновременно беззаконная ликующая радости. Это бегство Прияны означало то, на что он не смел надеяться, то, чего желать ему раньше даже не приходило в голову. Отлично понимая гибельность этого чувства, Торлейв тем не менее не отдал бы его даже за Хилоусов меч. Все изменилось с приходом этого смертельно-опасного и манящего духа. Осознав, что Прияслава смотрит на него как на мужчину, способного ее взволновать, он на голову вырос в собственных глазах.
Эльга встала навстречу Прияславе; ей бросилась в глаза тревога и растерянность на лице молодой княгини.
– Что? Он отказался?
Прияслава перевела на нее недоуменный взгляд: будто не поняла, о чем ее спрашивают. Но ведь она попросила устроить эту встречу, собираясь предложить Торлейву в жены свою младшую сестру.
– Д-да. – Через миг Прияслава опомнилась. – Отказался. Не взойдет, видно, это дело. Ты не говори никому…
Отец Теодор не стал искать способа возвратиться на родину: после всего случившегося не смел показаться на глаза ни своему аббату, отцу Рудберту, ни тем более архиепископам Вильгельму и Бруно. Когда на полях вокруг Киева сжали озимый ячмень, диакон перебрался назад в Ратные дома и снова принялся варить пиво. Окончив дневные труды, кияне говорили друг другу: «А пойдем к Телеге, раздавим по жбанчику!». Вполне обеспеченный пропитанием, Тудор Телега, как его теперь звали, пришел к мысли, что Господь устроил его никчемную жизнь даже лучше, чем в монастыре Святого Вита. Звание диакона в городе, где не осталось ни одной церкви, не имело значения, и он больше не считал себя духовным лицом. И лишь иногда, после третьего жбана, принимался толковать киянам про подвиги святых, славных воздержанной жизнью, и даже петь на безграмотной латыни…
Санкт-Петербург, август–октябрь 2024 г.
Послесловие автора
Действие данного романа целиком укладывается в несколько летних месяцев 962 года, с конца апреля по июль. Тем не менее, в нем «наследило» огромное количество исторических, политических и мифологических тем, от Троянской войны до имперской политики Германии. У меня есть неизменная потребность объяснять, откуда берутся парадоксальные, невероятные на вид факты и связи, которые на самом деле вовсе не порождены моей буйной фантазией. Но если я стану рассматривать их все, послесловие по величине сравняется с романом. Остановимся на некоторых.
Образ князя Святослава, как и матери его Ольги, – жемчужина мифа, созданная в раковине веков путем долгого обволакивания фольклорным веществом крохотной песчинки исторической правды. В первые летописи образ Святослава попал уже как полностью сформированный миф, охватывающий всю его жизнь от раннего детства до смерти. И первое, и последнее его появление на страницах летописи показывает его как героя фольклорных сюжетов.
Современные писатели «продолжают» биографию Святослава и вглубь, так сказать, то есть мифологизируют обстоятельства его рождения и даже зачатия. Основы для этого дал «Ольгин миф», а именно те его части, которые делают и Ольгу, и тем более Игоря слишком старыми в пору рождения единственного ребенка, лет по 50 и 70 соответственно. Рождения ребенка у старых родителей – тема библейская, и писатели-романисты подводят под этого самые разные основания.
– сказочные: что активное долголетие Ольги было вызвано употреблением живой воды из древлянских лесов;
– мифологически-божественные: что Ольга зачала ребенка от луча из окна, то есть прямо от Перуна, и вынашивала его 12 лет, родив параллельно еще троих никчемных сыновей;
– бытовых: что Ольге помог обзавестись ребенком некий «гридень Ярила» (имя гридня позволяет опять же предположить божественное участие).
Это самые яркие версии, но наверняка есть еще: Святослав – самый популярный персонаж нашей древней истории, о нем пишут очень многие (пусть большинство этих романов есть любительский пересказ летописи плюс хроники Льва Диакона). Перечитать их все у меня нет возможности.
Начался этот процесс еще в конце Х века (если не ранее, при жизни Святослава). Тогда же было замечено сходство его образа с образом Ахилла – величайшего героя античности.
Вот что пишет Лев Диакон в своей «Истории» (описывая жестокости войны в Болгарии):
«Говорят, что скифы почитают таинства эллинов, приносят по языческому обряду жертвы и совершают возлияния по умершим, научившись этому то ли у своих философов Анахарсиса и Замолксиса, то ли у соратников Ахилла. Ведь Арриан пишет в своем „Описании морского берега“, что сын Пелея Ахилл был скифом и происходил из городка под названием Мирмикион, лежащего у Меотидского озера. Изгнанный скифами за свой дикий, жестокий и наглый нрав, он впоследствии поселился в Фессалии. Явными доказательствами [скифского происхождения Ахилла] служат покрой его накидки, скрепленной застежкой, привычка сражаться пешим, белокурые волосы, светло-синие глаза, сумасбродная раздражительность и жестокость, над которыми издевался Агамемнон, порицая его следующими словами: Распря единая, брань и убийство тебе лишь приятны. Тавроскифы и теперь еще имеют обыкновение разрешать споры убийством и кровопролитием. О том, что этот народ безрассуден, храбр, воинствен и могуч, [что] он совершает нападения на все соседние племена, утверждают многие»… (Книга 9, 6. Перевод М. М. Копыленко)
Из этого следует, что сходство видели еще младшие современники Святослава (пару десятилетий спустя) и даже умели его обосновать. Если задать вопрос, что общего между Ахиллом и Святославом, то всякий скажет: они были великими воинами, прославились победами и рано погибли героической смертью в бою. Но на самом деле сходство куда глубже. Культ Ахилла, обожествленного после смерти (и в загробном мире взявшего в жены Елену Прекрасную) был распространен в Причерноморье и на Тамани, в местах, входивших в сферу интересов Святослава, а значит, наш князь мог что-то об этом знать. Он мог считать себя потомком Ахилла – у него была возможность получить легендарную информацию об этом герое и о предполагаемых связях Ахилла-скифа со славянами, как бы тоже скифами в глазах греков. Связи такие в средневековье считались весьма достоверными (даже в XVI–XVII веках родословную Рюрика выводили из римских императоров). А значит, Святослав вполне мог взять Ахилла себе за образец.
И вот тут начинается самое интересное. Лев Диакон и его современные комментаторы этого момента не отметили, а чтобы это заметила я, понадобились пространные работа Вадима Михайлина о мужских статусах в архаичных обществах, раскрываемые в том числе на примере судьбы Ахилла. (Аналогии со Святославом уже мои собственные.)
В чем специфика Ахилловой судьбы?