Витляна глубоко дышала, стараясь держать мысли в порядке. Этой мягкой повадкой отец играл с ней – она испытала на себя сотую долю силы, которую он применял к другим, но и от этого пробирала дрожь.
Но отступать нельзя. Она все решила.
Серые глаза отца смотрели на нее с доброжелательным любопытством, но Витляна отлично видела, что это все притворно – и доброжелательство, и любопытство. Он был напряжен, насторожен и готов к броску, как волк в засаде перед добычей.
– Ничего не хочешь мне сказать? – Нарочитая мягкость его голоса пугала сильнее, чем неприкрытый гнев. – Я тебе свои новости поведал. Теперь ты мне что-нибудь занятное расскажи. Где вчера бывала, кого видала?
Он знает. Конечно, знает – Торлейв вломился в девичью, отмахнулся от ключницы, пытавшейся его не допустить, и сразу зашептал: «Хилоусов меч у тебя?»
Витляна помолчала, глядя в пол. Незачем рассказывать отцу то, что он уже знает. Начинать надо сразу с того, что ему известно быть не может.
– Помнишь, Велько у тебя спрашивал… об Улебе? – Витляна подняла глаза и встретила твердый, выжидающий взгляд отца. – Он сказал: неужели мы смирились с бесчестьем? А ты сказал: нет, но нужно выждать подходящий случай. Не помню точных слов, но ты ведь это хотел сказать.
Мистина медленно кивнул, его взгляд еще сильнее сосредоточился. Он понял: меч Хилоуса для Витляны не просто драгоценная игрушка. У нее есть замысел.
– И вот боги послали нам тот самый случай. Никто не мог знать, что в волотовой могиле спрятан Хилоусов меч. Мы и про Хилоуса ничего не знали, пока у Тови не украли тот кусок пергамента и у княгини не начали те кожи читать. Не болтали бы на торгах про беса Ротемидия – отец Ставракий не поехал бы в разрытую могилу молиться и меч бы не нашел. Это бог его вел… и всех нас. Но этот меч не может быть для Святослава. Он князь, он мой брат, я ему зла не желаю, но… – Витляна пристально взглянула в глаза Мистине, – ведь он не Святше назначался. Не он ведь старший Ингваров сын.
– А ты откуда знаешь? – ровным голосом просил Мистина.
В мыслях его сам мелькнул ответ: от Уты, конечно. В те два года, что Ута с детьми жила в Выбутах, она особенно сблизилась с единственной оставшейся при ней дочерью, а та уже достаточно повзрослела.
– Сама догадалась. Матушка мне не говорила ничего, ты на нее не думай. Я сама поняла: когда Ингвар ее впервые в Киев привез, Эльга уже была здесь, и он не смог бы… Смог бы только до того, как они в Киев приехали. А свадьба его с Эльгой была позже, зимой. Вот и выходит, что Улеб не мог родиться позже Святши.
Мистина не возразил: это правда. И собрать эти простые соображения способен кто угодно. Другое дело, никто, кроме самых близких, не возьмется судить, чего мог сделать Ингвар в те давние годы, а чего не мог.
– Бог не допустил, чтобы меч попал к Святше, – убежденно продолжала Витляна. – Он должен попасть к Улебу и честь его восстановить.
– И как он к нему попадет?
Отец смотрел на Витляну таким взглядом, какого она еще у него не видела: закрытым, но внимательным. Он привычно скрывал свои мысли, но искренне хотел проникнуть в ее мысли. Мистина был не из тех людей, для кого дети до седых волос маленькие, а все их речи – пустой лепет. Наоборот, он в каждом своем ребенке видел такого же сына рода, которому просто еще не хватает опыта, в том числе и опыта управления собой.
Когда человек становится взрослым? Когда начинает ставить перед собой взрослые цели. Его младшая дочь придумала себе цель, которой в шестнадцать лет не было даже у него самого – сменить в Киеве князя.
У него эта цель появилась позже. Свенельд не один год это обдумывал, выращивая Ингвара и его супругу, а к делу приступили, когда Мистине было уже двадцать три. Дочь заметно его обскакала. Но им со Свенельдом боги не посылали никаких золотых мечей – средства сразу доказать свою правоту.
– Мы поедем к нему в Выбуты и отвезем меч. Если Святша все равно собирается нас изгнать…
– Нет. – Мистина уверенно качнул головой. – Пойми, дорогая. Я чуть ли не тридцать лет на эту гору карабкался. С того дня, как полез в ту ётунову чащу, в медвежье логово за Эльгой – Ингвару нужна была в жены старшая племянница Олега Вещего. Другой подходящей невесты Олегова рода тогда не было: Ростислава была намного старше нас и уже замужем, а ее дочери – еще малы. И я пошел с сулицей на сам Темный Свет. Я убил того переодетого медведя – и до сих пор не знаю, что мне за это будет, когда три мои души на прощание выпьют из моего черепа и разойдутся каждая своей дорогой. Несколько лет мы осваивались и силу копили. Мы сбросили со стола Олега-младшего, и в гибели Предслава его внуки винят меня, хотя я его пальцем не тронул. Я добился от Сванхейд, чтобы она признала Ингвара единственным наследником Олава. И то, как я этого добился, черным пятном лежало на моей душе до самой смерти Ингвара. Я ходил с ним на греков, и под Ираклией меня чуть на пику не насадили и конем не раздавили. В год мятежа древлянского меня заставили выбирать, кого предать: вас, мою семью, или Ингвара – моего князя и побратима. Он ценой своей жизни избавил меня от этого выбора, но отмыть мою честь не сумел. Идти после этого на Ингварову могилу пировать, где на одного моего отрока было пятеро древлян, было забавой – что «в криночки» играть. Тогда мне было совсем все равно, вернусь ли я с той могилы живым. В тот же год Святослав вызвал меня на поединок, все из-за того же обвинения. И опять мне пришлось выбирать: проиграть бой и признать вину, или пролить кровь своего князя, которому клялся на оружии. И те двенадцать лет, что с тех пор прошли, тоже не были для меня легкими. А теперь ты говоришь мне – оставь все и уезжай, чтобы вручить Улебу какое-то старое ковыряло?
– И кого ты выбрал? – Витляна враждебно взглянула на него. – Нас или Ингвара?
Только до этого места она и дослушала толком. Пока отец говорил, Витляна все лучше понимала: ее замысел у него сочувствия не встретит. Его замыслы куда шире, судьба своей семьи – только малая их часть. Они, его дети, знали об этом всегда, с рождения. И этого не могли ему простить, пусть в самой глубине души. Ута не позволяла им говорить об этом – она раз и навсегда приняла свое малое место в жизни мужа. И это ее добровольное умаление они прибавляли к винам отца.
– Этого я не говорил никогда и никому.
Мистина ничего не добавил, но Витляна услышала: «И тебе не скажу».
– Теперь ты можешь… – Витляна запнулась, не посмев сказать «искупить свою вину», – сделать что-то для того, чтобы Улеб занял свое законное место и восстановил честь семьи.
Мистина глубоко вдохнул. Он понимал, в чем они друг друга не понимают, но не надеялся объяснить: его мысли была слишком широки для головы Витляны. Права недостаточно, когда нет силы его утвердить. Потому несправедливо обиженные наследники взывают о поддержке к богам, но получают ее очень немногие. Сила Улеба – это он, Мистина. Без него права бесполезны. Но силу нужно применять с умом, иначе не будет ни силы, ни прав, ни пользы.
– Где Хилоусов меч? – спросил он вместо этого. – У тебя?
– Я знаю, где он, – коротко ответила Витляна, и в этой краткости Мистина тоже ясно услышал: «Но тебе не скажу».
Однако он не собирался кричать на нее и таскать за косу. Своя сила доставляла ему удовольствие только в борьбе с опасным противником, а собственную дочь он таковой не считал. Она уже ступила на дорогу, на которую ее толкает сама кровь, – это ведь внучка Свенельда. Идти по этой дороге Витляне тоже нужно учиться. Как знать, что за участь ее ждет? Когда Эльге было столько же лет, никто не знал, что из нее получится.
– Ни с мечом, ни без меча мы не сможем сделать Улеба князем. Ингвар когда-то одолел Олега-младшего не правом, а обещанием похода на Царьград, за славой и добычей. Сейчас руси обещан такой же поход – на Итиль. С мечом или без меча, русь пойдет за Святославом. А Улеб на Итиль войско не поведет.