На это Ахиллеус отвечает ему:
«О, сын Нестора! Тогда я еще не знал, как здесь живется, и эту жалкую, ничтожную славу ставил выше жизни, так как не мог знать, что лучше. Теперь же я понимаю, что как ни много будут там, на земле, меня воспевать, все равно от славы мне никакой пользы не будет. Здесь я ничуть не выше других мертвецов, нет больше ни моей красоты, ни силы; все мы лежим, покрытые одним и тем же мраком, совсем одинаковые, и ничем друг от друга не отличаемся. Мертвые троянцы не боятся меня, а мертвые ахейцы не оказывают уважения; мы все здесь на равных правах, все мертвецы похожи друг на друга»[685]…
Антилох, сколь ни был он разумен, не смог предложить герою иного утешения, кроме совета повиноваться закону природы и не смешить другие тени, высказывая такие недостойные желания. Ни один из них, увы, еще не знал о вечной жизни, какую дарует христианская вера. О вечной жизни и совсем другой славе, какой в царстве божьем будет удостоен тот самый поденщик бедного пахаря, с которым Ахиллеус хотел бы обменяться. Так может, он, сын богини и несостоявшийся соперник самого Зевса, предвидел ту высшую славу поденщиков и пахарей, для которой вовсе не нужно потрясать копьем и криком сокрушать вражеские полчища? Предвидел и жалел, что не узнал света и вынужден влачить свою посмертную вечность во мраке и бессилии?
И не было ли явление Ахиллеусова меча истинным знаком Святославу о Божьей воле, предупреждением, указанием на урок, какой он должен извлечь из Ахиллесовой жизни, понять тщету славы, которую жаждет унаследовать…
Рассказать ему об этом! Завтра передать Торлейву – он крещен, он умный парень, он поймет и сможет донести до гордого своей силой упрямца, что вовсе не для того ему Господом послан этот ксифос, чтобы себя самого воображать полубогом…
И отец Ставракий принялся горячо молиться – в благодарность за откровение, посланное ему, прося сил донести его до сердец язычников.
Когда под вечер Торлейв вернулся домой, во дворе к нему сразу бросилась Влатта.
– Я не виновата! – выстрелила она, цепляясь за повод его коня. – Я его не звала, он сам!
– Кто – сам? – Торлейв спрыгнул с седла. – Ты о чем?
– Приехал Хельмо! – страшным шепотом ответила Влатта. – Спросил тебя. Сидит в избе с госпожой. Я с ним слова не сказала, клянусь, только кивнула, и все!
Торлейв слегка переменился в лице. С тех пор как обнаружилась кража пергамента, Хельмо к нему не приезжал, и теперь он сразу насторожился: чего хитрому немцу опять нужно? Но открытого объяснения между ними не было, Хельмо может думать, что его шалости остались неизвестными. Вот пусть и дальше так думает.
В избе Хельмо поднялся ему навстречу, Торлейв широко улыбнулся и сразу заметил, что гость выглядит огорченным.
– Салве! – по их обыкновению приветствовал его Хельмо.
– Хайре![686] – горделиво бросил в ответ Торлейв, показывая превосходство своей мудрости, но сейчас Хельмо не улыбнулся в ответ. – Что привело тебя под мой кров в этот предзакатный час, амикус меус?
– Мне надобна небольшая твоя помощь. – Хельмо был явно смущен. – Дозволь мне провести ночь у тебя в доме.
– Что случилось? – Торлейв искренне удивился. – Отец Теодор набрал сотню гостей, они поют и пляшут, не давая тебе спать?
– К этим гостям я привык. – Хельмо все же улыбнулся. – Я нынче повздорил с Рихером. Или он со мной. Выбранил меня, как мальчишку. Дескать, все мои заслуги – что я крестник госпожи Матильды… Он очень надменный человек, хоть и любезный по виду. Не хочу оставаться там сегодня. Утром пойду назад, он уже придет в себя.
– А не врешь ли ты, амикус меус? – Торлейв выразительно прищурился. – Можешь, конечно, остаться. Но сдается мне, ты за другим пришел.
– За чем – за другим? – Хельмо явственно переменился в лице, хоть и пытался держать себя в руках.
Пристально за ним наблюдая, Торлейв заметил, как взгляд гостя воровато метнулся к ларю с наследством Акилины.
– Ладно уж – спрашивай! – великодушно позволил Торлейв. – Я уже сто раз рассказал, как мы нашли ксифос, могу ради нашей дружбы рассказать еще раз!
У Хельмо явно отлегло от сердца, и он засмеялся, хоть и несколько деланно.
– Я уже знаю, как все было. Разные люди рассказали нам уже сто раз. Отец Ставракий бился близ той могилы с демоном Артемидой. Ангел принес ему золотой меч, и тем мечом он убил демона – так говорят одни. Другие говорят – демон бился тем мечом, но отец Ставракий победил его силой молитвы и святой воды, демон исчез с жутким воплем, а меч его остался в добычу победителю. Где же правда?
Торлейв непритворно хохотал, слушая, какими домыслами успело обрасти обретение ксифоса, но не винил киян: случай и впрямь был незаурядный.
– Скажи мне, – снова заговорил Хельмо, когда все отсмеялись и выпили квасу. – Я никого не хочу винить во лжи, но неужели… ты уверен… ты все видел своими глазами… Рихер говорит, что грек сам спрятал в ту могилу этот меч, а потом сделал вид, что нашел.
– Мы приехали все вместе. – Торлейв покачал головой. – Это я знал дорогу к волотовой могиле, а не он.
– Но он мог подложить его в землю, когда уже приехал. Он оставался возле ямы один?
– Да. – Подумав, Торлейв кивнул. – Оставался, когда готовился к молебну. Не один, а с глистом… с отцом Агапием, тот с ним во всем заодно. Но отец Ставракий не подкладывал ксифос. Орлец при мне вырыл его из слежавшейся земли, – правда, Орлец? – и на нем был такой слой ржавчины… вот такой! – Он показал палец. – За тыщу лет наросло. Или за две. А ножны истлели в прах. Если бы его подложили недавно, он бы выглядел поновее и ножны были бы целы.
С этим Хельмо не спорил. Уже темнело, они заканчивали беседу в полумраке – в эту летнюю пору огня в домах не жгут. Влатта сделала всем постели, положила для Хельмо тюфяк на лавку. При этом она делала вид, будто вовсе его не замечает, а Хельмо раз-другой проводил ее рассеянным взглядом, никак не выдавая, что не так уж давно поцеловал ее «один раз… или два». Жилёна было хотела уступить гостю свое место на большом ларе, а самой уйти к челяди, но Торлейв не велел. Едва ли Хельмо попытается еще что-то украсть, но пусть наследство Акилины будет под надежной охраной.
– И ты тоже думаешь, – вполголоса начал Хельмо, уже наполовину раздевшись и сидя на скамье в рубахе, – что этот меч… кфифос? Что этот ксифос есть знак от Бога… Но от какого Бога? От истинного или…
[685] Перевод С. Сребрного, Лукиан из Самосаты, Москва, 1991 год. Лукиан жил во II веке нашей эры.
[686] Древнегреческое приветствие.