Наконец вышел Острога в мокрой спереди рубахе, поклонился, приглашая войти. Мальфрид пропустила Сванхейд вперед. При мысли о том, что сейчас она увидит Улеба мертвым, у нее слабели ноги. Пока она только слышала, что он убит, она еще как-то держалась, потому что до конца не верила; но если она его увидит…
А Сванхейд хотела побыстрее увидеть. Она знала, как дорого время в таких случаях, и не хотела длить это состояние туманного ужаса. Ей нужна была уверенность.
Три тела лежали в ряд на полу. Мальфрид подумала: так они лягут в могиле. Плесковские отроки принесли чистые рубахи и надели на вымытые тела. Но то, что в середине, было с головой закутано в плащ, так что виднелись только ноги ниже колен. И эти ноги, башмаки Улеба, как бы отделенные от невидимого лица, заставили Мальфрид разом осознать ужасную истину.
Слева лежит Гисли с раной на горле. Справа – Рауд, у него Мальфрид никаких повреждений не заметила, на беглый взгляд тело казалось целым – пока она не приметила полуприкрытую волосами глубокую рану на виске. Улеб в середине. Но почему такой закутанный?
Сванхейд, выпустив руку правнучки, сделала еще пару шагов, пробралась между Улебом и Раудом, так чтобы не загораживать себе свет из оконца.
– Госпожа… – окликнул ее Острога. – Ты бережнее… вид у него нехороший.
Сванхейд не ответила. За семьдесят лет жизни она повидала «нехороших» тел. И в самом деле бережно, будто внук лишь спал и она не хотела его потревожить, старая госпожа подняла верхний край серого плаща.
Поскольку Улеб в тот вечер надел кольчугу, большинство рубленых ран пришлось на голову и шею. Правая рука, державшая меч, была полуотрублена, повреждены и бедра ниже подола кольчуги. Отроки сняли с мертвого кафтан, превращенный в кровавые обрывки, но стянуть кольчугу не смогли: на нее тоже обрушилось несколько яростных ударов, и разбитые колечки оказались вбиты в тело. Острога ограничился тем, что обмыл от крови голову. Но и так Сванхейд, содрогнувшись, подумала: его придется класть в могилу, закрыв с головой. И страшным проклятием накажет Один убийцу, видя, как убитый в таком вот виде вступает в его небесные палаты.
Это было одно из тех мгновений, когда истинная королева должна проявить присутствие духа и помнить о своем долге. Бесстрашно склонившись над внуком, Сванхейд попыталась закрыть ему глаза, но не смогла – было поздно, он слишком долго пролежал с полуоткрытыми, и тело окоченело.
– Надо принести ногаты… – Она глянула на Гисли. – Для всех. Положить на глаза. Но ты будь свидетелем – это я закрыла им глаза.
– Ты? – не поняла Мальфрид.
– Да. Я, его старая бабка, закрыла им глаза, и право мести теперь принадлежит мне. Запомни. И ты, – она посмотрела на Острогу.
Право мести! Эти слова отдались в ушах Мальфрид, как будто рядом ударили по железу.
Но неужели Сванхейд намерена мстить одному своему внуку за убийство другого?! Голова шла кругом. Ни в одной саге не рассказывается о подобном!
Выйдя из бани, они увидели спешащего к ним Бера. За ним шли Унеслав, Дубец и Назой – молодцы из Словенска и Унечади, посланные старейшинами удостовериться.
– Там лежит мертвым мой внук Улеб, сын Ингвара, – сказала Сванхейд, когда они остановились перед ней, кланяясь. Клюка ее указывала на баню. – Это я, Сванхейд, закрыла глаза моему внуку. Право мести принадлежит мне, и послухи вы днесь!
– Послухи мы днесь, – отозвались потрясенные молодцы.
Они не знали, насколько это законно – женщина не может быть ни мстителем, ни ответчиком в деле мести, – но свидетельство приняли. Все же госпожа Хольмгарда – не то что простые бабы…
– Призор сказал, он отведет своих к Перыни, – сказал Бер, обняв Сванхейд. – И соберет рать.
Отсюда было видно, как скользят по Волхову несколько челнов и лодок – кто туда, кто сюда. При ярком свете утра Мальфрид видела, как изменилось лицо Бера. Все черты обозначились резче, глаза покраснели и влажно блестели, отчего голубой зрачок потемнел. Бер стал каким-то чужим, будто в теле ее любимого родича поселилось другое существо, далеко не столь дружелюбное, и это пугало.
С юга донесся стук топора. Мальфрид обернулась: вдали за протокой белели верхушки шатров. Несколько мгновений она смотрела туда, потом схватила Бера за руку.
– Лют! – воскликнула она.
– Что? – Бер резко оглянулся сперва к ней, потом на юг.
– Лют Свенельдич! К нему ты послал? Он знает?
– А ему что за де… – Бер задумался, прикидывая, чем грозит им нахождение прямо под боком, на этом же берегу, полуторасотенной киевской дружины. – Йотуна ма-ать…
– Так он же Улебу стрый! – Мальфрид затеребила его за руку, будто так он мог быстрее понять. – Надо скорее ему рассказать! Я сама пойду!
Она метнулась с места, но Бер поймал ее:
– Куда? Куда ты пойдешь?
– Улеб – сын Мистины Свенельдича. А Лют – его младший брат! Он Улебу стрый! Он тоже мститель!
– Но он киянин! – Для Бера все кияне были на одной стороне.