Малуша жалась у самой двери, где собралась вся «знать» челяди – ключники и тиуны. Сердце стучало так, будто это ее собрались судить все эти люди и князья. Прошло уже несколько дней с тех пор, как Святослав вернулся, и она уже видела его однажды, когда он приехал поздороваться с матерью. Но он ее даже не заметил. Стыдно и досадно было вспоминать свои глупые мечты, что вот он приедет, а она уже будет замужем, и как он ее увидит, так и обомлеет… Так быстро дела делаются только в девичьих головах, а взабыль за два месяца сватовство их не сдвинулось ни на волос. Все зависело от решения Святослава. А он ее и не видел, даже когда смотрел на нее в упор! Взгляд у него был такой отрешенный и немного досадливый, будто он смотрит куда-то в глубину своих мыслей и очень недоволен, что его отвлекают на всякую безделицу. Однако стоило ему улыбнуться, разговаривая с матерью, как у Малуши с дрожью обрывалось сердце от какого-то болезненного восхищения. Все последние месяцы князь не шел у нее из ума; она и ненавидела его, и злилась, и досадовала, и хотела видеть его больше всего на свете. Святослав никогда не был красавцем, хотя родство с Эльгой и наделило его лицом более миловидным, чем было у его отца. Самое обычное лицо – в дружине десятки таких отроков: круглолицых, скуластых, голубоглазых, с чуть вздернутым носом. Но, как и в отце, в Святославе была внутренняя сила, которая делала неважными черты лица. И с годами эта сила проступала в нем все сильнее и заметнее.
Вблизи престола, между Мистиной и Лютом, среди самых знатных людей стоял и Торлейв. За последний год со всеми посольскими делами его положение так возвысилось, что на него уже стали коситься: ишь ты, молодой, неженатый, а среди передних мужей затесался. Сам Торлейв, правду сказать, этого почти не замечал и гордиться не думал: все это для него была работа, почти такая же тяжелая, как пахота для смерда. Дело было не в переводе речей – для этого и холоп купленный сгодился бы. От него княгиня ждала, что он сумеет донести до иноземцев ее волю, растолковать, убедить, сгладить противоречия. По воле Мистины он почти не отходил теперь от Адальберта, как раньше от Диметриса и Георгия, сопровождал во всех поездках к боярам, а потом, уложив немцев почивать, в темноте ехал к Мистине или на Святую гору – докладываться.
Порой Малуша встречала Торлейва на дворе у княгини, но всю челядь княгиня при этом удаляла из избы – разговоры были не для чужих ушей. Со времен первой попытки высватать Малушу они с Торлейвом не обменялись и двумя словами. Она лишь кланялась братаничу княгини, будто ничего между ними не было, а он кивал в ответ. Подмигивал – дескать, я тебя не забыл, – но даже не улыбнулся ни разу. Сердце щемило от его равнодушия. А Торлейву и в голову не приходило, что он чем-то ранит «невесту». Все его мысли были в делах, с немцами и греками, а Малуша… но ведь княгиня сказала, что надо ждать Святослава, добавить нечего!
И вот он приехал – господин и вершитель судеб.
– Я вникать в споры ваши не буду, – говорил обоим священнослужителям Святослав. – Мы люди простые, у нас в голове только думательная кость, чтобы было шлем на что надевать. От сына у вас там дух святой, от отца – это нам все невразумительно. Если бог ваш так силен, как говорите, – покажите нам его силу.
– Позволь мне выступить перед твоим народом со словом увещевания, – ответил Адальберт. – Позволь мне поведать твоим людям о заветах и чудесах Господних, дабы знали они, к чему я веду их. Так же ты можешь поступить, как уже однажды при святом епископе Ансгарии делали свеоны, ваши родичи: по воле короля Олава, что проводил собрание народа в Бирке, когда прибыл туда Ансгарий, бесстрашный борец Господень, бросали жребий и вопрошали своего идола, дозволяет ли он ставить церковь. И когда жребий выпал благоприятно, король дал всем позволение креститься.
– Совет, поистине достойный питомца папы Иоанна! – воскликнул отец Ставракий даже раньше, чем удивленный Святослав придумал ответ. – Папа Иоанн пьет вино в честь Венеры и Юпитера, а сей отважный муж предлагает в деле Христовом спросить желания идолов! Слепой ведет слепых! А что я скажу тебе, княже, – обратился он к Святославу, пока теперь уже Адальберт в негодовании искал ответ, – известно ли тебе, княже, что предок твой уже однажды сказал иерею некоему эти же самые слова на этом же самом месте?
Явно довольный оборотом разговора, грек улыбнулся не без торжества.
– Мой предок? – Святослав недоверчиво подался вперед. – На этом месте? Кто еще такой?
Позор для князя – перед всеми людьми спрашивать «кто такой» о собственных дедах. Но из сидевших некогда на этот самом месте Святослав знал только отца и Олега Вещего – своего «стрыя великого»[536], а про них такого не рассказывали.
– Это было весьма давно, при мудром царе Василии Македонянине – основоположнике нынешнего царского рода, и при патриархе Игнатии. Росы и тогда тревожили набегами пределы Романии, но Василий август щедро дарил им золото, серебро и шелковые одеяния и тем склонил к миру и даже убедил приобщиться к спасительному крещению.
– А, так ты про Аскольда? – сообразил Святослав.
Он слабо разбирался в царях, совсем не разбирался в патриархах, но кто и когда ходил в походы на Царьград, знал настолько хорошо, насколько это было возможно.
– Игнатий избрал из мужей своих одного, славного благочестием и ученостью. Имя сего иерея доподлинно неизвестно: одни называют его Михаилом, другие Леоном либо Алексием. И когда явился он в сию страну, князь сел перед собранием старейшин, как ты сейчас, – отец Ставракий обвел почтительным движением руки Святослава на престоле и передних мужей на длинных лавках гридницы, будто приглашая и приобщая их всех к славным деяниям минувших веков, – и стал рассуждать с ними, что лучше: старое их поклонение идолам или вера в Христа. Иерей, будучи спрошен, какие блага несет вера его и в чем ее сила, поведал им о заветах Спасителя, о разных чудесах, о трех мужах-христианах, кого царь Навуходоносор повелел бросить в горящую печь, а они вышли оттуда невредимы. И князь истинно твоими словами отвечал: пока не увидим сего сами, не поверим. Тогда взял иерей книгу святого Евангелия и бросил в костер. Прошло немало времени, когда же погас огонь, оказалось, что божественное Евангелие не претерпело никакого ущерба. Увидев это, удивились люди, но без сомнений уже приступили к крещению.
По гриднице прокатился гул, но скорее недовольный. На лицах тоже было недовольство. Чего не знал и не мог учесть хитрец Ставракий: нынешние русы, третье-четвертое поколение тех, чьи деды отняли Киев у дружины Аскольда, в глубине души до сих пор считали тех прежних русов своими соперниками и не спешили брать их за пример.
– И ты можешь то же сотворить? – Святослав насмешливо прищурился.
Он еще не знал, как поступит, если чудо удастся повторить; да и гибель крещеного Аскольда от руки Олега в его глазах куда яснее указывала, чьи боги сильнее.
– Сказал Господь: «Верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит и больше сих сотворит»[537].
– Соглашаешься, значит, – уточнил Асмунд.
– Если поистине хотите вы убедиться в силе Господней, то ради веры вашей сотворит Он чудо сие.
– Прикажи, князь, сделать два костра, – сказал Адальберт, с надменным лицом слушавший речи грека. – И я покажу тебе чудо неопалимой святой книги, дабы ты видел, что в Римской церкви – истинная сила Господня.
Гридница снова зашумела, но теперь скорее весело. Адальберт и Ставракий обменялись взглядами, в которых решимость мешалась с досадой. Никто не хотел отступать, но каждый знал, что в этом состязании вперед не выйти.
– Так там, погодите! – крикнул Игмор. – Ты про печь говорил чего-то? Не это твое, – он обвел руками в воздухе нечто прямоугольное, – пергаменты которое, а самого человека надо в печь!
– Игмор, что ты говоришь? – Эльга поморщилась. – Человек тебе не коровай!
– А он верно говорит! – оживился Острогляд. – Видели мы книги обгорелые, там еще, – он взглянул на Мистину, – в царстве Греческом. – Горят они. И церкви горят, и кресты, и папасы сами… – Он в сомнении бросил взгляд на Ставракия, понимая, что тому неприятно это слышать. – Уж что скрывать, были мы грешны и жестокосердны двадцать лет назад.
– Истинной веры служители не горят! – возвысил голос Адальберт, перекрывая усилившийся шум. – Я покажу вам чудо!
– В печь полезешь? – прищурился Святослав. – У нас такой огромной и нет…
– Созови завтра как можно больше людей. Я проведу эту ночь в молитве, а утром вели твоим людям жечь меня огнем – Господь сохранит меня невредимым.
– Нет, нет, я запрещаю! – вскрикнула Эльга, мигом очень живо представившая себе это действо.
Но ее едва услышали – такой уже стоял шум.
[536] Стрый великий – брат деда.
[537] Евангелие от Иоанна. 14:12.