Я понимала, что эти припасы в ее закромах – приношения чурам, но что было делать?
Уразумев, что у нее сильно болит голова от удара, я заваривала ей пустырник, сущеницу, мяту и ягоды шиповника, а еще траву ревелку. Сама же баба Гоня когда-то учила нас с Эльгой всему этому. Порой она пыталась что-то мне сказать, но я делала вид, будто не разбираю.
Что я могла ей ответить?
Скотины или птицы у нее не было, поэтому хозяйство много времени не отнимало. Хорошо, что ночи в эту пору короткие и светлые, и я старалась лечь спать еще до темноты.
Иной раз мне приходило на ум, что тело Князь-Медведя все так же лежит перед его логовом – совсем недалеко отсюда.
Заглядывать в будущее было очень страшно. Как я выберусь из этой избы? Что скажу людям?
Да и есть ли это все – будущее, люди, белый свет?
Иной раз накатывало ощущение, что это есть мое наказание, оно уже меня настигло: я провалилась в Навь.
Бесконечную вечность я буду жить среди леса, населенного кудами. Никогда не увижу родных, никого живого…
И все-таки я постоянно думала об Эльге и страшно за нее тревожилась.
Где она сейчас? Смог ли Мистина ее увезти или их поймали?
Прошел день, другой, третий.
Мне мерещилось, что бесконечно повторяется один и тот же день, но порой пробирала жуть при мысли, что их могло набежать уже десятка два-три. Однако я заставляла себя вспомнить и вчерашнее утро, и позавчерашнее, и не сбиваться со счета.
Как ни странно, опомниться мне помогал сам лес.
Стоило выйти за тын и просто посмотреть в зелень ветвей, как жуть отпускала.
Лес был такой же, как всегда – живой, полный птиц, белок, зайцев, лягушек, комаров… И я уже не боялась его, наоборот: хотелось просто пойти вперед, не закрыв за собой дверь и не оглянувшись, побыстрее миновать чащу и выйти в белый свет, где время вновь обретает ход, где разговаривают люди, колесо всемирья идет по широчайшему кругу, мимо звезд… Сейчас же я сидела на самой его оси и бесконечно вращалась лишь вокруг самой себя.
При мысли о большом мире мороки отступали, тревожная муть в голове рассеивалась и возвращались обычные ощущения жизни.
И вот уже мне вновь казалось, что я просто живу в обычной избе со своей старой бабкой – мало ли таких избушек с подобными жильцами?
Тогда я вновь обретала способность рассуждать здраво.
Если бы Мистину с Эльгой настигли, то все случившееся здесь уже вскрылось бы и сюда явились бы люди.
Но никто не приходил.
Я попривыкла и перестала шарахаться от каждой тени в углах бабкиной избы или вздрагивать от каждого крика совы в лесу. Баба Гоня уже садилась, и я сумела помочь ей взгромоздиться на лежанку. По-прежнему я кормила ее киселем, но запасы наши поистощились: в большом туесе, где она держала овсяную муку, проглядывало дно, печеный хлеб кончился. Когда припасы выйдут совсем, мне все же придется оставить ее и пойти к людям.
Но еще через день из-за тына послышался человеческий голос.
Я со всех ног кинулась к воротам и распахнула створку, ни о чем не спрашивая.
Снаружи стоял Бельша – иначе Белояр Воиславич, старший княжий сын, двоюродный брат Эльги, круглолицый и румяный парень. За плечами у него был короб, в руке корзина.
Я при виде его всплеснула руками от радости, зато он…
Его лицо дико исказилось, и он так проворно отпрыгнул от меня, что я тоже испугалась и отшатнулась.
– А-а-а… Чур, чур! – заорал он, махая перед собой руками, потом стал делать оберегающие знаки.
Вот дурной!
Я понимаю, что при виде Буры-бабы в ее птичьей личине человеку делается не по себе, но меня-то чего пугаться?