Читать книгу «Лабиринт искажений» онлайн.

Но всё равно – так было лучше. Она училась судить о людях не по внешним признакам – внешность, прикид, толщина кошелька, а по внутреннему содержанию А еще – справляться с трудностями самостоятельно, не перекладывая свои проблемы на чужие плечи. И уж тем более не карабкаться на чужую шею.

А трудностей хватало. Снежана не могла и предположить, что задержится в Израиле неизвестно на сколько. Думала, что максимум недели на две едет. Гостиницу на этот срок и забронировала. Хорошо хоть, обратный билет не взяла.

Но мама не возвращалась. Появление рядом родного человека, на которое так надеялся доктор Соркин, не помогло.

Правда, Снежана была уверена, что мама отреагировала на первое появление дочери в палате. Снежана тогда упала на колени возле кровати, прижалась лбом к руке матери и громко расплакалась, причитая:

– Прости меня, мамочка! Прости! Только не умирай, слышишь?! Алька жива! Я найду ее, обещаю! И мы вместе приедем к тебе!

Соркин положил ладонь на плечо девушки и мягко произнес:

– Она вас не слышит.

И в этот момент рука Светланы, к которой прижималась дочь, шевельнулась. Возможно, это было рефлекторное движение, как предположил позже доктор, но Снежана была уверена – мама услышала её.

Все две недели девушка каждый день приходила в клинику и сидела рядом. Хотя нет, не просто сидела – внимательно наблюдала за манипуляциями персонала по уходу за лежачей больной.

И каждый день ждала, что глаза матери вот-вот откроются, она узнает дочку и ласково улыбнется.

Но дни проходили за днями, а кома (так Соркин всё же решил назвать состояние пациенти) не отпускала добычу. Снежане надо было решать, что делать дальше. Допустим, продлить срок проживания в гостинице она могла, деньги от продажи машины еще оставались. Но как быть с работой?

Соркин считал, что Снежане надо вернуться домой и там ждать новостей. А он будет всегда на связи, в любое время дня и ночи. И немедленно сообщит о любых изменениях в состоянии Светланы.

Да, это был самый разумный вариант, но…

Но Снежана не могла его принять. Она не разумом, сердцем чувствовала – ей нельзя уезжать. Как только она уедет, мама умрет.

Рационального доказательства этому не было, с медицинской точки зрения состояние Светланы Некрасовой было стабильным. Послеоперационный период проходил неплохо, физически она восстанавливалась, все показатели улучшались.

Ментального же улучшения не происходило, всплески мозговой активности были редкими и хаотичными, но – тут и Соркин был вынужден признать – только когда рядом была дочь.

И даже рядом с ней не всегда. Но Снежане и этого было достаточно, чтобы принять решение: уволиться с работы и остаться в Израиле до тех, пока мама не очнется.

Решение-то принять можно, а вот как его реализовать? Как, на какие, пардон, шиши ей жить в этой чужой стране? У отца помощи попросить? Ну уж нет, пробовала, до сих пор гадко. А сам папенька с тех пор на связь не выходил. Похоже, окончательно вычеркнул бывшую семью из своей успешной жизни.

Помог доктор Соркин, устроил Снежану в свою клинику санитаркой. И с жильем тоже – девушке дали комнату в общежитии медиков.

Врачи и медсестры клиники давно уже шушукались за спиной Снежаны, видя явный интерес их шефа к этой русской. Совершенно непонятный – по мнению Эстер – интерес, веди ничего особенного в девице, самая заурядная внешность.

Признавать, что ее обожаемый доктор Соркин прежде всего впечатлен самоотверженностью Снежаны, ее преданностью матери, Эстер не желала. Па-а-адумаешь, все бросила и пошла горшки мыть и памперсы больным менять! Дура просто, все равно ее мать уже не жилец. Если даже выйдет из комы, овощем будет.

Снежана была, наверное, единственной, кто не догадывался о симпатии Михаила Исааковича. Ей просто было не до того, все мысли и чувства сконцентрировались на матери. Да и уставала она зверски, сил хватало только до подушки добраться.

А сам Соркин никакой инициативы не проявлял, полагая, что двадцать лет разницы в возрасте и не самая привлекательная внешность не оставляют ему надежды на то, что его сможет искренне полюбить девушка с очень красивым именем, вызывающим воспоминания детства и юности.

Его российского детства в Брянске и белорусской юности в Минске, где он учился в медицинском институте. Он всегда очень любил зиму, морозную и снежную, и очень скучал по ней здесь, в Израиле.

И от одного имени – Снежана – на душе становилось легко, искристо и радостно. И сама она была похожа на Снегурочку: голубоглазая, светловолосая, добрая и чуткая.

Ох-хо-хо, Михаил Исаакович, попал ты. Как пацан, ей-богу.

В общем, он инициативы старательно не проявлял, а она и предположить не могла о таком.

Да и некогда было – предполагать. Особенно когда случайно услышала разговор бухгалтера с Соркиным о том, что деньги на больничном счету Светланы Некрасовой заканчиваются. Деньги, переведенные Алексом Агеластосом. Сам господин Агеластос на связь не выходит, надо что-то решать.

Окончания разговора Снежана ждать не стала, побоялась разреветься и выдать себя. Заперлась в туалете и там дала волю слезам. Слезы, давно копившиеся, воле обрадовались, хлынули ручьем. Мгновенно заложило нос, стало трудно дышать. Хотелось выть и кричать, выплескивая-выкрикивая горе, но – нельзя. Она в клинике, услышат. Тут своего горя хватает, зачем им чужое?

Выплакалась, и реально легче стало, словно смыло безнадегу и прояснило мозги.