Тейер готов был и дальше приспосабливаться под советский быт, надеясь на скорые плоды, которые ему принесет проживание в гуще коммунального народа, и вот его ожидания увенчались успехом – он познакомился с молодым актером МХАТа, пригласившим его на вечеринку актерской богемы. Правда, этот актер перезвонил и попросил принести с собой виски и французского шампанского – совсем немного, человек на тридцать, а еще водки, латвийской, марки «Кристалл». К половине одиннадцатого вечера Тейер был на месте, стол уже накрыли: «Яйца вкрутую, ветчина, красная и черная икра, огурцы, редиска, сардины, селедка и целые поленницы белого и черного хлеба, и даже масло».
Не менее разнообразным оказалось и актерское общество. Вечер начался в атмосфере веселья. Василий Качалов порадовал присутствовавших чтением рассказа Чехова, Алла Тарасова показала сценку из спектакля «Анна Каренина», Ангелина Степанова сыграла младшую дочь из «Вишневого сада». Большая площадь квартиры позволила выступить даже нескольким балеринам из Большого театра. Вечеринка закончилась к утру. На следующий день Тейеру позвонил тот самый актер и попросил… двести пятьдесят рублей до зарплаты. Оказывается, на стол он потратил весь свой оклад. Американец сделал глубокомысленный вывод: «Русское гостеприимство – удивительная вещь. Возможно, по причине того, что в их экономической и политической жизни было так мало стабильности, когда полиция, царская и большевистская, конфисковывала имущество и проводила аресты по собственной прихоти, они привыкли смотреть на то, чем владели, как на довольно временные вещи, и, когда им везло, они стремились поделиться своим достоянием с друзьями как можно быстрее, пока не явился кто-то, способный отнять его. Более того, они делали то же самое и по отношению к недавним своим знакомым».
Несмотря на имеющиеся в Москве развлечения для иностранцев: Большой театр, МХАТ, рестораны «Метрополь» и «Националь», ипподром – заокеанским гостям быстро наскучило в советской столице. Тогда посол Буллит решил устроить в Спасо-хаусе свой, американский центр развлечений, куда будут приходить и все сливки советского общества. Для этого к особняку Второва пристроили большой зал для приемов, концертов, выставок и музыкальных вечеров. Одной из премьер этого зала стала опера «Любовь к трем апельсинам», которой дирижировал лично автор – Сергей Прокофьев, вернувшийся в СССР в 1933 году. С тех пор кого только не видели эти стены: знаменитые музыканты, художники, писатели, дипломаты и политики, высокопоставленные военные, коммерсанты и прочая публика. Само собой, от приглашения посетить резиденцию посла отечественная богема никогда не отказывалась, вне зависимости от политических взглядов. Бывало, в Спасо-хаус набивалось народу как сельдей в бочке. Рекорд был поставлен в 1976 году на приеме по случаю 200-летия Декларации независимости США, когда гостей набралось более трех тысяч!
Самыми удивительными были первые приемы: с такой выдумкой и начинкой, которая пришла бы в голову только избалованным янки. Перед Рождеством 1934 года Буллит поручил Тейеру организовать вечеринку для американской колонии в Москве. «Сделайте ее хорошей, Уильям! Слишком долго наши ребята страдали тут без хорошей толчеи!» – напутствовал посол молодого сотрудника, похлопав его по плечу.
Что должен сделать американец, захотевший организовать шоу в стиле «Великого Гэтсби»? Набравшийся за год житейского опыта, Тейер сразу отмел предложение одного из коллег сделать в новом зале пол в виде гигантского аквариума по рецепту Фрэнсиса Скотта Фицджеральда: золотые рыбки под ногами – это впечатляюще, но где взять столько стекла и рыбы? Американцы завезли с собой все, что можно, от персонального автомобиля посла до холодильника с продуктами и виски, а самое необходимое для приема не взяли! Посол обратился по другому адресу: рыбы нет, зато есть животные в Московском цирке на Цветном бульваре: морские львы Миша, Шура и Люба, игравшие на гармошке «Интернационал» по знаку дрессировщика Владимира Дурова. Дрессировщик не сразу согласился на авантюру американцев, но потом, отхлебнув виски из подаренной бутылки, заявил, что достаточно трех репетиций в Спасо-хаусе, чтобы его животные исполнили задуманные трюки. Правда, трех дней животным оказалось мало, чтобы выучить гимн Америки. Наступил день приема. Разодетые гости собрались в большом зале, выключили свет, и все увидели, как из противоположного конца появилась елочка с зажженными свечами, – это морская львица Люба в темноте несла ее на своем носу. Морские львы Миша и Шура несли поднос с бокалами и бутылку шампанского. Дуров к тому времени уже успел пропустить рюмку-другую.
М.А. Булгаков
Пока морские львы выполняли цирковую программу с игрой на гармошке, Дуров продолжил употребление спиртных напитков, выпив шампанское, чем поставил себя в трудное положение, и решил сесть, сразу заснув. Оставшиеся без надзора звери разбежались. Если Шуру удалось поймать, то Люба подалась на кухню, устроив там полный разгром, все попытки посольского повара отбиться от нее сковородкой оказались тщетны. Лишь появление ассистента Дурова помогло, в конце концов, загнать животное в грузовик – ее заманили рыбой. Туда же отправили и Мишу. Погрузили и Дурова. Больше в посольство на вечеринки ни его, ни морских львов не звали.
Посол Буллит решил усилить впечатление от аттракциона с морскими львами и велел устроить новый праздник уже для всей светской богемы, такой, «который превзойдет все, что Москва когда-либо видела как до, так и после революции». Быть может, сам Сталин придет, не говоря уж о Станиславском и Булгакове – хорошем друге Буллита, пьесу которого «Дни Турбиных» он посмотрел во МХАТе раз пять и водил в театр чуть ли не все посольство. Главное, чтобы это было здорово и необычно, как в случае со львами, но еще интереснее. Другие посольства в таких случаях обычно приглашали певцов из Большого театра, американцам этого показалось мало – они решили организовать «Весенний фестиваль», и опять со зверями и птицами, взятыми напрокат в Московском зоопарке.
Исторический прием состоялся в Спасо-хаусе 23 апреля 1935 года. «Это был чрезвычайно удачный прием, достойный и в то же время веселый. Мы достали тысячу роз в Хельсинки, заставили до времени распуститься множество березок и устроили в одном конце гостиной подобие колхоза с крестьянами, играющими на аккордеоне, с танцовщиками и всяческими детскими штуками – птицами, козлятами и парой маленьких медвежат», – рассказывал Буллит президенту Рузвельту.
Козочек поначалу хотели взять в подмосковном колхозе, но они так специфически пахли, что не помогли ни американский шампунь, ни французские духи. Тогда директор зоопарка дал профессиональный совет – достать не домашних коз, а горных. Так и сделали. Полдюжины коз посадили в импровизированный скотный двор у буфета. В зоопарке попросили также дюжину петухов, золотых фазанов, длиннохвостых попугаев и сотню маленьких птичек – ткачиков. Эти ткачики, выпущенные из клеток и непрерывно чирикающие, должны были создавать райскую атмосферу во время приема. Колхозников в этом вертепе изображали чешский джаз-банд из «Метрополя» и цыганский оркестр. Интерьер «Фестиваля весны» дополнял выращенный по совету ботаников Московского университета полевой цикорий на мокром войлоке – из него получился настоящий луг. Лес изобразили выкопанные в саду березы, позеленевшие уже к началу праздника. Художественным оформлением зала занимался Камерный театр, возможно, что и сам Таиров.
В день приема все посольство при полном параде во главе с Буллитом встречало гостей. Сталин, конечно, не пришел, зато пожаловала вся политическая элита: Ворошилов, Каганович, Бухарин, Егоров, Тухачевский, Буденный, Радек с бакенбардами, нарком Литвинов с женой и многие другие, общим числом до пятисот человек. Здесь и творческая богема: Мейерхольд и Райх, Берсенев и Гиацинтова, Таиров и Коонен, Немирович-Данченко (без Станиславского), Булгаков с женой, Лепешинская с балеринами, мхатовцы, артисты Большого и Малого театров, Кольцов, Бабель, Афиногенов, Леонов, Прокофьев и другие. Все собрались, спектакль начался. В зале погас свет, и на потолке зажглась луна в окружении звезд. Весеннюю зарю в три утра, ко всеобщему веселью, прокукарекали петухи, один из которых вырвался из клетки и уселся на блюдо фуа-гра из Страсбурга. Его кое-как отогнали восвояси. Медвежонок из зоопарка забрался на спину Радеку, тот не нашел ничего лучшего, как отобрать у него бутылку молока и заменить ее шампанским «Мумм Кордон Руж». Опьяненный медведь распоясался и, сидя уже на плече у Егорова, срыгнул ему на китель с орденами. Егорову пришлось переодеваться. Прием продолжался ночь напролет, гости были в восторге, танцевали, пили-ели и веселились. В десять утра на втором этаже, где хозяева устроили кавказский ресторан с шашлыками и винами, Тухачевскому вздумалось танцевать лезгинку с Лепешинской. К одиннадцати всех удалось выпроводить, и персонал посольства принялся ловить птиц – фазанов, попугаев и ткачиков, успевших загадить мебель и даже фрак посла.
Михаил Булгаков был желанным гостем у Буллита, высоко его ценившего и всегда лично встречавшего у дверей резиденции. Для самого писателя приглашение в Спасохаус стало событием дня, 29 марта 1935 года ему доставили красивый конверт из американского посольства с золотообрезным приглашением прибыть на прием во фраке или черном пиджаке. Булгаковы очень серьезно отнеслись к этому – пошли в Торгсин, купив дорогую «английскую хорошую материю по восемь руб. золотом метр. Приказчик уверял – фрачный материал. Но крахмальных сорочек – даже уж нефрачных – не было. Купили черные туфли, черные шелковые носки», – сообщает Елена Сергеевна Булгакова. Были и те, кто оделся совершенно не по дресс-коду: Бухарин пришел в старомодном сюртуке и жена в таком же платье, Радек – в туристском костюме, Бубнов – и вовсе во френче защитного цвета. О посещении Спасо-хауса Елена Сергеевна записала: «Бал у американского посла. М.А. в черном костюме. У меня вечернее платье исчерна-синее с бледно-розовыми цветами. Поехали к двенадцати часам. Все во фраках, было только несколько смокингов и пиджаков… В зале с колоннами танцуют, с хор – прожектора разноцветные. За сеткой – птицы – масса – порхают… М.А. пленился больше всего фраком дирижера – до пят. Ужин в специально пристроенной для этого бала к посольскому особняку столовой, на отдельных столиках… Красные розы, красное французское вино. Внизу – всюду шампанское, сигареты. Хотели уехать часа в три, американцы не пустили. Около шести мы сели в посольский кадиллак и поехали домой. Привезла домой громадный букет тюльпанов от Боолена».
Суть коленопреклоненного отношения советской богемы, да и обывателей вообще, к посещению Спасо-хауса (и прочих посольств) выражена в дневнике Булгаковой довольно отчетливо. Елена Сергеевна не скрывала радости от того, какое неизгладимое впечатление произвели «Дни Турбиных» на Буллита: «Он смотрит, имея в руках английский экземпляр пьесы, говорит, что первые спектакли часто смотрел в него, теперь редко». А вот запись от 6 сентября – к Булгаковым пришли знакомые, которых «распирает любопытство – знакомство с американцами!». Писателю это льстило, и он разыграл гостей, угостив их сыром рокфор, который выдал за американский. Сыр они съели мгновенно.
Восторг от того, что американцы заметили Булгакова, есть следствие и обратная сторона того презрения, которое Михаил Афанасьевич испытывал к большевикам и их вождям, которые даже на прием толком одеться не могут – нет ни вкуса, ни общей культуры. Постепенно Булгаковы привыкали к новым обстоятельствам своей жизни. Елена Сергеевна отмечала, что «Буллит, как всегда, очень любезен», «Американцы очень милы», «Были у Буллита. Американцы – и он тоже в том числе – были еще милее, чем всегда» и т. д. Все годы, что Буллит служил в Москве, с 1933 по 1936 год, Булгаковы с ним общались очень тесно и часто, в Спасо-хаус ходили как в дом родной, и на дачу в Серебряном Бору, где катались на лыжах (ту дачу у американцев не так давно отобрали).
Вскоре после «Фестиваля весны» 29 апреля 1935 года к Булгаковым домой пришло человек шесть посольских: «У нас вечером – жена советника Уайли, Боолен, Тейер, Дюброу и еще один американец, приятель Боолена, из Риги. Боолен просил разрешения привезти его… Уайли привезла мне красные розы, а Боолен – М.А. – виски и польскую зубровку. М.А. читал первый акт „Зойкиной квартиры“ – по просьбе Боолена. Боолен еще раз попросил дать им „Зойкину“ для перевода на английский. М.А. дал первый акт… М-с Уайли звала „с собой в Турцию“. Она с мужем едет через несколько дней на месяц в Турцию. Разошлись около трех часов».
Президент Рузвельт распорядился отправить в московское посольство новейшую киноустановку (еще одна такая была у Сталина в Кремле) для развлечения заскучавших холостяков-плейбоев. В Спасо-хаусе крутили голливудские картины. 30 апреля 1935 года Булгаковых позвали смотреть кино в Спасопесковском. Елена Сергеевна специально подчеркнула: «Из русских были еще только Немирович с женой. После просмотра очень интересного фильма – шампанское, всякие вкусности. Буллит подводил к нам многих знакомиться, в том числе французского посла с женой и очень веселого толстяка – турецкого посла. М-с Уайли пригласила нас завтра к себе в 10.30. Боолен сказал, что заедет за нами». А вот запись от 3 мая: «Первого мы днем высыпались, а вечером, когда приехал Боолен, поехали кругом через набережную и центр (смотрели иллюминацию). У Уайли было человек тридцать. Среди них – веселый турецкий посол, какой-то французский писатель, только что прилетевший в Союз, и, конечно, барон Штейгер – непременная принадлежность таких вечеров, „наше домашнее ГПУ“, как зовет его, говорят, жена Бубнова. Были и все наши знакомые секретари Буллита. Шампанское, виски, коньяк. Потом – ужин a la fourchette: сосиски с бобами, макароны-спагетти и компот. Фрукты. Писатель, оказавшийся, кроме того, и летчиком, рассказывал о своих полетах. А потом показывал, и очень ловко, карточные фокусы». Писатель, как можно догадаться, – Антуан де Сент-Экзюпери.
Записи эти не вырваны из контекста, они идут в дневнике день за днем, подряд, словно никаких иных важных событий в жизни Булгакова и не было. А как иначе – Булгаковы надеялись с помощью американцев выехать из СССР, о чем, конечно, знал другой почитатель таланта писателя, сидящий в кремлевском кабинете и не спящий после «Дней Турбиных», которые он смотрел много раз, а «усики Хмелева» ему и вовсе снились. Булгаков рассказал американцам и про звонок Сталина 18 апреля 1930 года, во время которого вождь в упор спросил: «Вы проситесь за границу? Что, мы вам очень надоели?» – «Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может», – ответил русский писатель. Но, видимо, к 1935 году мнение Булгакова изменилось, о чем он говорил Боллену, который вспоминал, что Михаил Афанасьевич «не колебался высказывать свои мнения о советской власти» и имел «непрерывные конфликты с цензурой». С Болленом они крепко подружились – когда его не было в посольстве, его искали у Булгаковых: «Он не у вас, случайно?»
Булгакову так и не удалось получить выездную визу, что, несомненно, ускорило его преждевременную кончину. Михаил Афанасьевич просто задохнулся в атмосфере ненависти и травли. Свою роль сыграло и его трепетное отношение к Западу. «Тех, кто побывал за границей, он готов был слушать, раскрыв рот», – вспоминала еще первая его жена. После отъезда разочаровавшегося в советском строе Буллита Булгаковы перестали бывать в Спасо-хаусе, куда их настойчиво приглашал на балы и маскарады новый посол Дэвис. Вероятно, с Дэвисом, горячо симпатизировавшим Сталину, Булгакову было разговаривать неинтересно, да и не о чем. Дэвис приобрел немало произведений искусства из советских музеев, обратив внимание в том числе и на церковные ценности.
Кстати, Дэвис привез в Москву вагоны вещей и кучу слуг. Художника тоже выписали из-за границы, чтобы он по вкусу супруги посла перекрасил интерьер и подобрал новую мебель. Про Дэвиса говорили, что при нем Спасохаус превратился из цирка, каким он был при Буллите, в музей из-за обилия хрусталя, золота, серебра и картин, висевших даже в ванных. Свое электричество американцы привести не смогли, и два вагона продуктов, доставленных в оснащенные новыми холодильниками подвалы дома, испортились из-за аварии на электроподстанции.
Что же касается «Фестиваля весны», его Булгаков увековечил в романе «Мастер и Маргарита». Не посещая балов у Дэвиса, он тратил время на сочинение бессмертного произведения. В романе гости собираются на «весенний бал полнолуния», а вот отрывок про фрак: «Да, – говорила горничная в телефон… – Да, будет рад вас видеть. Да, гости… Фрак или черный пиджак». Неудивительно, что посла Буллита считают прототипом Воланда. Может быть, и действительно некоторые его черты помогли создать образ мага, как признавался Буллит: «Я бесил русских, как дьявол. Я делал все, что мог, чтобы дела у них пошли плохо».
Барон Штейгер, прототип барона Майгеля, – «непременная принадлежность таких вечеров», как пишет Елена Сергеевна. Это пресловутая богемная личность, не вылезавшая из ресторанов, театров, вечеринок и московских посольств. Он происходил из давно обрусевших немцев, горячо принял большевиков. Официально числился уполномоченным Коллегии Наркомпроса РСФСР по внешним сношениям, а фактически трудился в другой не менее интересной организации. Тейер пишет о нем: «Это был культурный человек с великолепным чувством юмора и большим запасом историй, которые он любил рассказывать на безупречном французском. У него имелись какие-то таинственные связи в Кремле, и часто он выступал в качестве прямого канала связи с иностранными посольствами, где проводил большую часть времени. После того как Сталин как-то раз признался одному из наших послов в том, как сильно ему нравится трубочный табак „Эджуорт“, именно через Бориса Штейгера мне было сказано передавать по коробке табака в месяц».
Многие дипломаты в Москве знали о связях и возможностях Штейгера, так, латвийский посланник Карлис Озолс прямо указывает на него как на поставщика балерин для дипломатов: «Штейгер внимательно следил, какая из них нравится тому или иному иностранцу, и, когда было нужно, видя, что иностранец стесняется, откровенно говорил ему: „Ну что вы, любая из них может быть в вашем распоряжении“. Все знаменитые и незнаменитые балерины, певицы, молодые актрисы часто становились в руках ГПУ „рабынями веселья“». Надо ли говорить, что сближение этих балерин с дипломатами имело вполне корыстную цель.
Генерал Павел Судоплатов в связи с этим отмечал, что советский разведчик Николай Кузнецов до войны выполнял вполне определенную роль: «Он готовился индивидуально, как специальный агент для возможного использования против немецкого посольства в Москве. Красивый блондин, он мог сойти за немца, то есть советского гражданина немецкого происхождения. У него была сеть осведомителей среди московских артистов. В качестве актера он был представлен некоторым иностранным дипломатам. Постепенно немецкие посольские работники стали обращать внимание на интересного молодого человека типично арийской внешности, с прочно установившейся репутацией знатока балета. Им руководили Райхман, заместитель начальника Управления контрразведки, и Ильин (будущий секретарь Союза писателей СССР.– Авт.), комиссар госбезопасности по работе с интеллигенцией. Кузнецов, выполняя их задания, всегда получал максимум информации не только от дипломатических работников, но и от друзей, которых заводил в среде артистов и писателей. Личное дело агента Кузнецова содержит сведения о нем как о любовнике большинства московских балетных звезд, некоторых из них в интересах дела он делил с немецкими дипломатами».
Иностранцы охотно пользовались услугами Штейгера, балерина Ирина Чарноцкая, танцевавшая в «Пламени Парижа», обаяла сразу трех сотрудников посольства – самого посла, а также Боллена и Тейера. Они порой никак не могли поделить ее, но все же Лепешинскую Буллит любил больше, называя ее Лелей. К слову, вторым мужем балерины был высокий чин МГБ генерал Леонид Райхман, арестованный в 1951 году, упомянутый Судоплатовым как начальник Кузнецова. Не было пределов совершенству…
Тейер отмечал: «По мере того как темп репрессий нарастал, Штейгер все больше впадал в депрессию. Но он не прекращал выполнения ни одной из своих дипломатических функций. Однажды вечером после коктейльного приема в посольстве я на своей машине отвозил Штейгера домой. В тот день газеты объявили, что несколько наших общих знакомых были казнены обычным советским способом – застрелены в затылок. Пока мы ехали по холодным заснеженным московским улицам, Штейгер, вопреки обыкновению, молчал. Я попытался завязать разговор о погоде. „Да, – наконец откликнулся он. – Это опасная погода – очень коварная. В такие времена следует тщательно беречь затылок“. – Он ударил себя по шее и засмеялся. И погрузился в молчание. На следующий день Штейгер не пришел на прием в посольство. Несколькими неделями позже „Правда“ объявила, что Борис Сергеевич Штейгер оказался предателем и был расстрелян. Конечно, выстрелом в затылок».
Барона арестовали после ужина с новым американским послом 17 апреля 1937 года, а в августе расстреляли. Не только Штейгер, но и подавляющее число гостей того странного «Фестиваля весны» стали жертвами репрессий (кого-то просто убили, как Зинаиду Райх), что также указывает на тесную смысловую связь этого невиданного ни до, ни после приема 1935 года с балом Сатаны в романе Булгакова. Что же до Тейера, то в 1937 году он покинул Москву и в дальнейшем, после войны, руководил радиостанцией «Голос Америки». Рузвельт распорядился, чтобы впредь холостяков в Москву не посылали, ведь, как докладывал ему в 1940 году директор ФБР Эдгар Гувер, все эти балерины только притворялись, что не знают английского, а на самом деле, когда их посольские друзья обсуждали служебные дела, все понимали.
С конца 1930-х годов посещение Спасо-хауса уже не так безобидно для богемы. Если в 1933–1934 годы отношение к иностранцам было очень хорошим, с началом массовых репрессий и так называемых «больших московских процессов» подозрительность, недоверие и страх перед любым говорящим с акцентом человеком стали обычным явлением. Боллен заметил эту перемену: «Кроме балетных девушек и других агентов НКВД, которым приказано заводить контакты с дипломатическим корпусом, любой русский знает, как нездорово разговаривать с иностранцами; если иностранец заговаривает первым, русские исчезают». Так, посещение советским гражданином Спасо-хауса приобрело значительный вес не только в глазах общества, но и компетентных органов.
Спасопесковский пер., 10. Резиденция посла. Фото 1940-х гг.
Конец ознакомительного фрагмента.