Глава 4
Дом Воланда, или Спасо-хаус
«Убит старший Второв Николай; убийца застрелился», – отметил 21 мая 1918 года в своем дневнике сотрудник Исторического музея Алексей Орешников. Москва гудела – некогда богатейший предприниматель Российской империи, «владелец заводов, газет, пароходов» Николай Александрович Второв, был застрелен 20 мая 1918 года в своем московском кабинете. Кто это сделал? Почему? Имя убийцы так и осталось неизвестным. Наиболее распространенная версия гласит, что убил его внебрачный сын, требовавший денег на оплату карточного долга (даже сумму называли – 50 тысяч рублей). Поговаривали и о мести со стороны большевиков, подозревавших Второва в поддержке Белого движения. Человек, который способен был купить почти все, что угодно, не смог избежать нелепой смерти, а было ему всего пятьдесят два года.
Сметливый иркутский уроженец, сын сибирского промышленника, деловой и энергичный, Николай Второв вкладывал деньги с умом в самые разные отрасли экономики: торговлю, добычу золота, ткацкое производство, угольные шахты, нефтедобычу, банковскую сферу, железные дороги, строительство, недвижимость (в Москве у метро «Китай-город» до сих пор стоит выстроенный в 1912–1913 годах на его деньги «Деловой двор» по проекту архитектора И. Кузнецова). «Богатство России будет прирастать Сибирью» – это сказал еще Михаил Ломоносов, другой талантливый провинциал, добившийся больших высот в науке. Про Николая Второва верным будет сказать, что его личное богатство приросло не только за счет Сибири, но и всей остальной империи. Сейчас таких называют олигархами. Влияние его было сродни министерскому, он подмял под себя все и всех. Ему можно было сменить фамилию – на Первов.
Начавшаяся в 1914 году Первая мировая война утроила его капиталы за счет государственных заказов для армии. Именно ему принадлежали и первый в стране завод по выпуску высококачественных легированных сталей (он работает до сих пор, это «Электросталь»), и единственный в отрасли завод химических красителей, и завод «Коксобензол», производивший взрывчатку, и прочие предприятия военно-промышленного комплекса. Фабрики Второва шили обмундирование и обувь для фронта. «Кому война, а кому мать родна», – говорят в народе про подобные случаи.
Н.А. Второв. Фото 1917г.
Однако не один лишь талант делового человека позволил Второву к 1913 году занять первое место среди всех российских богатеев с капиталом в 60 миллионов рублей, оставив позади и Нобелей, и Поляковых, и Рябушинских, есть тут и иное обстоятельство. Николай Варенцов, купец первой гильдии, не понаслышке знакомый с нравами в своей среде, сообщает в своих мемуарах про «отличающегося малой нравственной чистоплотностью» большого купца Николая Александровича Второва, «имеющего громадную оптовую торговлю почти во всех городах Сибири, закупающего на много миллионов в год разных товаров для своих этих отделений». Этой нечистоплотностью оказалось фальшивое банкротство. «Всем купцам в Москве было известно, что покойный отец Николая Александровича Второва Александр Федорович, как говорили, при участии и сочувствии своего сына, с которым временно как бы поссорившись, обделали грязное дельце, „перевернули свою шубу“ и всем кредиторам скинули 3 % со своего более [чем] трехмиллионного долга, таким образом положив в свой большой карман без больших трудов миллиончик чистоганом. Н.А. Второв после смерти отца получил наследство 13 миллионов рублей, а его брат Александр от первого брака [отца] – миллион рублей. Н.А. Второв и не подумал расквитаться с обманутыми его отцом кредиторами, но, обладая большими коммерческими талантами, после смерти отца развернул колесо своего дела еще больше. Учел благоприятное время: он был одним из первых устроителей трестов из нескольких крупных предприятий. Для этого треста объединенной торговли выстроил громадный дом на Варварской площади под наименованием „Деловой двор“», – пишет Варенцов. В этом самом «Деловом дворе» Второва и застрелили в 1918 году.
Примечательно, что в советское время о Второве если и вспоминали, то с уважением, подчеркивая его ведущую роль как «видного представителя монополистического финансового капитализма в России». Так его значение в развитии экономики царской России трактовала Большая советская энциклопедия. Вот только по сравнению с Мамонтовым, Морозовым, Щукиным имя его не осталось в истории, несмотря на то что состояние его превышало капиталы всех их, вместе взятых. Что сейчас, сто лет спустя, значат его капиталы? Сергей Щукин вкладывал деньги в произведения искусства, благодаря чему его и вспоминают. Картины из коллекции братьев Щукиных ныне и в Эрмитаже, и в Государственном музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина. Так же и с Третьяковыми. Второв деньги приумножал, строя заводы и фабрики, при советской власти национализированные, потому и стерлось его имя из народной памяти, хотя он в больших масштабах занимался благотворительностью, помогая деньгами учебным и просветительским заведениям, а также малоимущим. Восстанавливая историческую справедливость, в Электростали в 2002 году установлен памятник Второву.
Второв не покинул Россию после октябрьских событий 1917 года, хотя, поспеши он с выездом, смог бы прекрасно устроиться на Западе. Вероятно, выжидал. Шла Гражданская война. В условиях отсутствия у новой власти каких-либо существенных рычагов влияния на отдаленные российские губернии, свободная от большевиков Сибирь надумала отделяться. В июле 1918 года Временное Сибирское правительство, заседавшее в Омске, приняло Декларацию о государственной самостоятельности Сибири, а кандидатура Николая Второва рассматривалась на пост министра торговли в новом правительстве. Никто не удивился бы, если бы он занял и пост сибирского премьер-министра, – таков был авторитет Николая Александровича.
В декабре 1917 года он был арестован. «Вчера арестован Второв – хозяин банка „Юнкер“ – и много других. Назревает всеобщая забастовка», – узнаем мы из дневника москвички Прасковьи Мельгуновой-Степановой. Среди остававшейся в Москве буржуазии пошел ропот: если уж Второва взяли, то до нас тем более доберутся! Однако продержали его лишенным свободы недолго, слишком масштабной была фигура Второва: завод в Электростали как раз в ноябре 1917 года и выдал первую сталь.
Одна из интереснейших версий неожиданной гибели Второва связана с убийством германского посла Мирбаха, случившимся две недели спустя – 6 июля 1918 года. Произошло это неподалеку, в другом арбатском переулке – Денежном (дом № 5, строение 1). Принимая решение о покушении на Мирбаха, верхушка партии эсеров посчитала, что «в интересах русской и международной революции необходимо в самый короткий срок положить конец так называемой передышке, создавшейся благодаря ратификации большевистским правительством Брестского мира. В этих целях Центральный комитет партии считает возможным и целесообразным организовать ряд террористических актов в отношении виднейших представителей германского империализма; одновременно с этим ЦК партии постановил организовать для проведения своего решения мобилизацию надежных военных сил и приложить все меры к тому, чтобы трудовое крестьянство и рабочий класс примкнули к восстанию и активно поддержали партию в этом выступлении». Убийство Мирбаха Яковом Блюмкиным послужило сигналом к восстанию левых эсеров.
При чем же здесь Второв? Уже упомянутая выше современница Мельгунова-Степанова 19 марта 1918 года отметила в дневнике: «Второв продает банк [Юнкера] немцам. Общая ориентация буржуазии крупной – немецкая». Это был крупнейший банк в империи, купленный Второвым еще в 1915 году. Контора банка находилась на Кузнецком мосту, ныне дом № 16/5. Таким образом, не исключено, что эсеры приложили руку и к ликвидации Второва, решившегося на сделку с теми самыми представителями германского империализма.
На прощание со Второвым собралась вся оставшаяся в Москве буржуазия. Очевидцы вспоминают и делегацию рабочих, трудившихся на предприятиях Второва, с венком, украшенным надписью: «Великому организатору промышленности». На заводах Второва из рабочих не вили тридцать три веревки, заставляя гнуть спину от зари до зари, условия работы и оплаты по тем временам были достойными. Сохранились воспоминания одного из рабочих: «Служащие заводоуправления были приглашены в Москву на похороны, в том числе и я вместе со своим отцом. Гроб с телом находился в роскошном особняке. Такого дворца я никогда в жизни не видел и был удивлен чудесными висячими люстрами, чудесными картинами русской природы, зимними пейзажами с бело-голубым фоном, я ходил по особняку и любовался. Я и раньше был несколько раз в Третьяковской галерее, но сравнить это никак невозможно. Особенно было много картин с сибирскими пейзажами. Мне казалось, что я не уйду из особняка, но панихида заканчивалась».
Глаз было не отвести и от самого роскошного особняка Второва, строительство которого началось в Спасопесковском переулке (ныне дом № 10) по проекту архитекторов В.Д. Адамовича и В.М. Маята за год до начала Первой мировой войны. Место Николай Александрович выбирал сам – уж очень ему по сердцу пришелся старинный храм Спаса Преображения на Песках, построенный в Петровскую эпоху, в 1711 году, в некогда стрелецкой слободе. Шедевр русской церковной архитектуры украсил не только картину Василия Поленова «Московский дворик», но и дал название переулку. Храм славился своими звонарями.
У Второва все строилось быстро и с сибирским размахом, и уже в 1915 году был завершен неповторимый в своем роде купеческий дворец. Вполне логично, что вырос он на месте бывшей усадьбы князей Лобановых-Ростовских. Обедневшее московское дворянство проживало свое бывшее некогда огромное состояние, распродавая лакомые кусочки земли новым властителям жизни. Те же стремились удивить друг друга, поэтому с сомнением воспринимаются гипотезы о том, что зодчие Адамович и Маят в качестве основы для своего проекта использовали дом Гагариных на Новинском бульваре (ныне не существующий) или особняк Половцова в Петербурге. Зачем самому богатому человеку империи какие-то аналогии?
Этот изящный особняк в стиле неоклассицизм (или неоампир) привлекает внимание до сих пор. В этом здании самое место музею, в чем убеждает изысканный интерьер. Заказчик собирался жить здесь долго – за искусно сработанными резными дверями, под великолепными лепными потолками, среди мебельного гарнитура ручной работы. Поразившая взгляд рабочего хрустальная люстра приписывается авторству знаменитой ювелирной мастерской Мишуковых, специализировавшейся на изготовлении оригинальных предметов церковной утвари и убранства. Это подлинное произведение искусства, по сей день украшающее обширный главный зал особняка с высоким сводчатым потолком.
Было бы совершенной бесхозяйственностью отдавать бывший особняк Второва под коммунальные квартиры, и потому ему нашли другое применение. Сначала здесь ненадолго устроились различные совучреждения. Если перелистаем справочник «Вся Москва» за 1920-е годы, можно увидеть, что в 1925 году в здании без устали трудились служащие Центральной оценочной комиссии при СНК РСФСР, а уже в 1929 году дом числится в ведении БЮРОБИН – Центрального бюро по обслуживанию иностранцев при Народном комиссариате по иностранным делам. Создано бюро еще в августе 1921 года постановлением Совета труда и обороны и уже в наше время преобразовано в Главное производственно-коммерческое управление по обслуживанию дипломатического корпуса при Министерстве иностранных дел Российской Федерации. Особняк по сей день используется для дипломатических нужд.
Так особняк Второва стал резиденцией для проживания высоких иностранных гостей. Первым из таковых явился в 1928 году падишах Афганистана Аманулла-хан. Его страна первой установила дипломатические отношения с Советским Союзом, а потому принять его решили на высоком уровне. Афганского гостя и его семью хотелось удивить прежде всего условиями проживания. Поначалу для хана подобрали особняк на Софийской набережной, для чего его требовалось освободить от семей живших там сотрудников Наркомата иностранных дел, однако было неясно, куда их выселять, потому очень пригодился дом в Спасопесковском, который отремонтировали и подкрасили.
Особняк стоял как новый, только пустой: картины и прочие предметы искусства осели в музеях, куда свезли национализированное имущество княжеских и графских усадеб. Падишах же не мог сидеть на обычном стуле и обедать за простым столом, его семья привыкла к роскоши, так что со всей столицы в Спасопесковский переулок потянулись грузовики с дорогим имуществом. Мебель, бронза, скульптура, фарфор, картины, панно и все, что пожелает душа афганского хана. Откроем документы того времени. Из Государственного исторического музея поступили позолоченные бронзовые канделябры с малахитом, вазы для фруктов на малахитовых пьедесталах, канделябры в стиле Людовика XVI на бронзовых треножниках, часы настольные, двусвечник с экраном эпохи Николая I, конфетницы для фруктов, гарнитур ампирной мебели в составе 24 кресел, 12 стульев, 4 столов и 2 диванов. Третьяковскую галерею тоже «раскулачили», затребовав два гарнитура из красного дерева. Оружейная палата раскошелилась на 12 кресел «из гостиной апартаментов наследника» и 8 гобеленов. Не забыли и про бывший Музей изящных искусств имени Александра III, поделившийся персидским ковром, а Музей народоведения предоставил французский книжный шкаф, зеркало, многочисленные портьеры, шторы, ковровые дорожки и так далее. Если бы Николай Второв вдруг ни с того ни с сего зашел в свой бывший дом, возможно, немало подивился бы странному сочетанию вкусов и стилей, представленных в интерьере.
Украшали бывший особняк Второва не зря – прибывшему в мае 1928 года падишаху все в нем очень понравилось. Дорогой гость совершил поездки в Ленинград, увезя с собой фарфоровый сервиз с афганским гербом на 24 персоны, изготовленный умельцами Ленинградского фарфорового завода, и четыре настоящих трактора. Ничего из обстановки хан с собой из дома в Спасопесковском не прихватил, в том числе потому, что советские дипломаты решили часть музейных экспонатов не возвращать, а использовать для следующих приемов. Пока же приемов не предвиделось, этим можно было аккуратно пользоваться и самим. В итоге в особняке поселились высокопоставленные руководители НКИД чуть ли не с самим наркомом Георгием Чичериным.
Последствия визита падишаха могли быть для Москвы еще более печальными. Специально созданная комиссия ЦИК СССР по приему падишаха постановила «желательным переименовать Трубниковский и Спасо-Песковский переулки в улицу „Независимого Афганистана“». К счастью, до этого не дошло. Музейщики же все еще надеялись получить обратно свои реликвии. Уже известный нам семидесятичетырехлетний сотрудник Исторического музея Алексей Орешников пишет 8 августа 1930 года: «Занимался возвращением ковров; в марте 1928 г. к приезду падишаха Афганского Наркоминдел взял для обмеблировки квартиры падишаху у нас 6 ковров, и с тех пор ковры сгинули; на днях Наркоминдел заявил, что ковры у него в Спасопесковском переулке, д. 10; так как решительно некому было ехать за ними, то предложил услуги я; мне в помощь дали юнца, и мы отправились. Дом оказался Второвых; меня он поразил внутри (я видел огромную залу) отделкою в стиле раннего empire, с колоннами и с великолепной громадной люстрой. Ковров я отобрал 5, 6-й не подошел по описи. Сильный ветер, по Москве тучи пыли; придя домой, вымыл лицо и глаза, которые залипли пылью».
Так и повелось. На первом этаже устраивали дипломатические приемы, а на втором обитали их устроители. 23 апреля 1935 года Александр Аросев (старый большевик и отец Ольги Аросевой) вспоминал: «Я знаю этот особняк, был в нем на приемах у Калинина всего три года тому назад. Тогда мы еще не знали Америки. Особняк служил Калинину, а жили в нем скромно Карахан и Флоринский. Первый теперь, вопреки своему желанию, – полпредом в Анкаре, за несогласие с Литвиновым, а второй – тоже вопреки своей воле – в тюрьме за несогласие с декретом о запрещении удовлетворять любовные страсти посредством молодых мужчин… Он в своем рвении добрался, кажется, до кого-то из американского посольства. Нельзя же американцев „употреблять“…» Упомянутый Лев Карахан – замнаркома иностранных дел, а Дмитрий Флоринский – начальник протокольного отдела НКИД. Оба расстреляны в конце 1930-х годов.
В 1933 году началась новая история особняка Второва – он превратился в буквальном смысле в островок американской жизни, резиденцию первого и всех последующих послов США в нашей стране. Дом этот и по сей день зовется Спасо-хаус – бывший особняк миллионера Николая Второва был предоставлен главе американской дипломатической миссии в 1933 году после установления долгожданных дипломатических отношений между двумя странами.
Первым поселившимся здесь послом стал сорокадвухлетний Уильям Буллит, участвовавший в переговорах еще с Лениным в 1919 году. Он имел репутацию любителя всякого рода развлечений на грани фола, предпочитал нанимать на работу холостяков, коими и заполнил в немалой степени персонал посольства в Москве. Неженатые американцы брали пример с посла, заводившего интрижки с балеринами Большого театра – Ольгой Лепешинской и Ириной Чарноцкой. Нормальным явлением в посольстве стала тесная дружба его сотрудников с московскими красавицами, которых они приводили не только на приемы.
Само посольство дипломаты иностранных миссий называли не иначе как «цирком Буллита» – настолько здесь было весело и беззаботно. В Государственный департамент США поступала из Москвы информация о том, что посол «игнорирует мадам Литвинову, предоставив винный погреб посольства балеринам Большого театра», а сотрудник посольства Чарльз Боллен вспоминал, что «по посольству обычно бегали две-три балерины. Они приходили на ланч или на ужин и потом сидели до зари, болтая и выпивая» и что «никогда и нигде он не получал больше удовольствия. Это посольство не похоже ни на одно посольство в мире. Здесь все ходят на головах и здесь происходят удивительные вещи, которые только здесь и могут произойти». Позднее Боллен стал послом, и Сталин шутил про него: «Господин Боллен – болен?»
У. Буллит. Фото Харрис и Эвинг. 1936 г.
Для одного из молодых и холостых сотрудников – Чарльза Тейера – знакомство с новой страной стало сродни открытию Америки. Лишенный каких бы то ни было предрассудков, любитель приключений Тейер для погружения в советскую среду и изучения русского языка поселился в коммунальной квартире. Погружение это началось почти сразу – Тейер не нашел ванную, только кухню, «которая выполняла три функции – готовки, стирки и мытья. Раковина была одна на всех сразу. Несколько больших деревянных досок, поставленных сверху на корыто, служили кухонным столом. Поэтому график мытья надо было тщательно вписывать в расписание принятия пищи. Понятно, что вы не можете мыться ни в тот день, когда идет стирка, ни когда готовится еда или убирается и моется посуда».
Днями напролет американец сидел в своей комнате, занимаясь русским языком, а вечером «спускался в местный буфет на пару часов, чтобы размять свой язык несколькими стаканами водки и потренироваться в общении с буфетчиком и местными девчонками, опираясь на то, что выучил за день». А еще местный пионер позвал Тейера в школу отмечать «красный день календаря» – 7 ноября, где его избрали в президиум. Приветствовали американца очень хорошо – выступавший со сцены оратор-комсомолец, указывая на него, сказал: «Скоро в Америке будет революция и коммунисты-учителя и студенты возглавят ее». Когда Тейеру перевели эти слова, он чуть не провалился сквозь землю: что могут подумать в посольстве, узнав, что их сотрудник еще и коммунист?
Вскоре посол Буллит настоятельно попросил Тейера переехать в его резиденцию. Дело было не в том собрании, посол осторожно намекнул, что «любому человеку, который имеет со мной дело, становится очевидным, что мои русские апартаменты не дают мне возможности нормально мыться». Посол был не прав – Тейер и так мылся раз в неделю, по расписанию в коммуналке. Покидать уже ставшую ему родной коммуналку Тейер все же отказался, но стал ходить в баню, показавшуюся ему «чем-то вроде аристократического клуба»: «Там, после внимательного осмотра государственным врачом, который должен был убедиться, что вы не имеете заразных кожных болезней, можно было воспользоваться чем-то вроде массового варианта турецких бань и даже поплавать в бассейне с подогретой водой. „Плавать“, наверное, было бы неверным словом, потому что бассейн был так наполнен людьми, что вам удавалось лишь протиснуться в него, постоять несколько минут в плотной массе обнаженных тел и затем попытаться выбраться наружу».