Воспоминания: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Мне что же, надо предъявить вам труп матери, чтобы вы открыли дело? Вы это хотите сказать?

Второй полицейский попросил нас выйти. Оказавшись на улице, мы поняли, что зря потратили целый час драгоценного времени. У отца зазвонил телефон. Это была директриса дома престарелых:

— Я звоню, чтобы сказать вам, что чай вашей матери остался стоять на комоде. Она к нему не притронулась.

— И что это значит?

— Это значит, что она ушла до полдника. То есть до четырех часов… вчера. Вот, собственно, и все…

— А… спасибо…

— Я созову весь персонал, соберу информацию.

— Хорошо-хорошо, — пробормотал отец.

Мы колебались, не разделиться ли нам, как при облаве, но в конце концов решили отправиться на поиски вместе. Только с какой улицы начинать?

Многие утверждают, что их самое радостное воспоминание — это рождение ребенка. Вот и молодой полицейский так считал. Он стал отцом очень рано, в девятнадцать лет. Провел как-то ночь в клубе, после этого переспал с девушкой. Они встречались потом случайно несколько раз и смущенно перекидывались парой фраз. Но прошло три месяца, и она объявила ему, что беременна. Земля ушла у него из-под ног. Но он решил, что так тому и быть, и пара начала совместную жизнь. У них родилась дочка. Когда молодой отец взял новорожденную девочку на руки, то неожиданно для себя вдруг заплакал. Он не понимал причину этих слез: то ли сказались волнения последних месяцев, то ли страх перед будущим, то ли подействовало светящееся личико дочки. Сгорая со стыда (ведь мужчина не должен плакать), он отдал ребенка акушерке и побежал утирать слезы в туалет. Глянув на себя в зеркало, он прошептал: «Все, в ближайшие десять лет плакать не буду». Это был мысленный ответ деду, который внушал ему в детстве: «Мужчина плачет раз в десять лет».

Итак, я считал, что это бегство. Бабушка сбежала, как девчонка. В этой истории было много смущавших нас обстоятельств. Например, бабушкина кровать оказалась застелена, в комнате царил идеальный порядок; к тому же, судя по всему, бабушка надела свое выходное платье. В квартале, однако, все было тихо, никто слыхом не слыхивал ни о каких происшествиях. Разумеется, этого было мало для выводов, но я больше прислушивался к интуиции. Бабушка, скорее всего, исчезла по собственной воле. Возможно, мы просто старались таким образом себя утешить. Отец в эту версию не верил, говорил, что у бабушки было мало денег. Полиция ничего нового сообщить не могла. Потекли дни, состоявшие из бесконечно долгих часов.

Все наши дальнейшие действия были одно нелепее другого: отчаяние мешало нам рассуждать трезво. Я решил расклеить в районе дома престарелых объявления, как в случае, если потерялась кошка. Найти недавнюю бабушкину фотографию оказалось непросто, последние снимки были сделаны либо на фоне именинного торта, либо еще по какому-нибудь праздничному случаю. Я подумал, что смешно объявлять о пропаже человека и давать такую фотографию. Однако выбора у меня не было, а главное, не было времени на подобные размышления. Под фотографией я написал предположительное время и день бабушкиного исчезновения. И всякий раз, приклеивая объявление, я чувствовал, как странно смотрят на меня люди. Меня осуждали. Я делал что-то предосудительное. Я чувствовал, что вызываю не сочувствие, а враждебность. Как будто объявление о том, что человек ушел и не вернулся, свидетельствует о вине того, кто это объявление дает. В глазах прохожих я превращался в злодея, который дурно обращался со своей бабушкой и теперь, когда она сбежала, оказался в идиотском положении. В объявлении я указал свой номер телефона, но был уверен, что никто не воспримет всерьез мою жалкую попытку отыскать бабушку. Однако в течение нескольких часов я получил массу звонков. Звонили подростки, гоготали в трубку (я так и видел их угреватые физиономии), заверяли, что это они «укокошили бабульку»; звонили какие-то бездельники, задавали дурацкие вопросы, хотя было понятно, что помочь они не могут. Позвонил даже журналист из «Франс-Суар», который нашел эту историю оригинальной и собирался написать статью. Пожалуй, такая публикация могла бы нам помочь, но мне не хотелось превращать бабушку в персонаж рубрики происшествий. Я уж не говорю о том, что позвонило немалое количество старушек, представившихся подругами бабушки и утверждавших, что они знают, где она: «Да-да, месье, я вам точно назову место, сейчас-сейчас, дайте вспомнить…» Но вспомнить они ничего не могли, потому что ничего не знали. Вся эта комедия заставила меня вернуться вечером в тот квартал и снять объявления. Прохожие мимоходом интересовались: «А, так вы нашли ее, да?» Я едва слышно отвечал «нет».

Правильнее всего, конечно, было бы расспросить людей в доме престарелых. Возможно, кто-то из пансионеров что-то знал. Однако я был достаточно близок с бабушкой и понимал, что никаких новых друзей у нее там не появилось. Самое большое, на что она была способна, это обменяться с кем-нибудь парой слов. Но рассказать о своем замысле — никогда. Директриса допросила персонал. Никаких результатов. Никто ничего не знал. Отец меж тем вернулся домой, ему надо было заниматься моей матерью. Я толком еще ничего не понимал. В моем мозгу мамина болезнь совместилась с исчезновением бабушки, и я решил, что поеду проведать родителей на следующий день. Один из моих дядьев помогал мне в моих поисках: узнав про бабушку, он взял несколько дней отпуска. Удивительное дело, как трагедии объединяют семью. Я редко когда его видел, нам нечего было друг другу сказать, но в тот момент мы неожиданно сблизились. Мы сплотились, хотя наше единство не было основано на общности интересов или воспоминаний, нас связывали лишь узы крови.

Мы бродили по коридорам дома престарелых, и я чувствовал, что дядя корит себя за то, что в последнее время мало уделял матери внимания. Он вспоминал, как на бабушкином дне рождения поминутно смотрел на часы, спеша по какому-то важному делу, и теперь все бы отдал, чтобы вернуть тот день, когда он сам не сознавал своего счастья. Если бы бабушка сейчас умерла, дядя никогда бы себе этого не простил. Вот бы отмотать время назад, думал он, и вновь оказаться в той брассерии. Я читал на его лице это печальное «слишком поздно». Он был смущен и растерян, и проявлялось это в демонстрации непоколебимой уверенности в правильности всех своих решений. Вот только решать ничего не приходилось. Мы себя обманывали, полагая, что можем влиять на ход событий. Как попавший в окружение партизан, который вознамерился расправиться с целой армией. Мы были до смешного беспомощны. Ходили туда-сюда, пытались найти хоть какую-нибудь зацепку в бабушкиной комнате, задавали всем бесполезные вопросы — одним словом, попусту сотрясали воздух. И вдруг произошло нечто невероятное. Мы с дядей оказались перед картиной с коровой. Я рассказал ему, что мы с бабушкой часто эту корову навещали. Дядя воззрился на меня — и в следующее мгновение покатился со смеху. Еще минуту назад он был раздавлен чувством вины — и вот эта огромная корова будто языком все слизнула.

Я задержался в доме престарелых немного дольше дяди. Пансионеры смотрели на меня с симпатией, некоторые говорили ободряющие слова. Это деликатное проявление сочувствия было очень трогательно. Подошла какая-то женщина:

— Я ее совсем не знала, но было видно, что рано или поздно она уйдет отсюда.

— Почему же?

— На ней это было написано. Она не смирилась.

Я не знал, что ответить. Мы походили немного вместе, потом к нам подошла другая женщина, и я последовал за ней. Это было похоже на вальс: я переходил от партнерши к партнерше, блуждал рука об руку со старушками по бесконечному лабиринту коридоров в царстве, выключенном из контекста времени. Я уже перестал что-либо соображать, как вдруг стал свидетелем сцены, совершенно меня поразившей. Где-то в глубине коридора, куда я прежде никогда не заходил, взгляд мой скользнул по проему открытой двери. Я, словно соглядатай-извращенец, увидел, как двое пожилых людей, он и она, целуются. Я как будто застиг врасплох тайных любовников. Они замерли в дверях и ласкали друг друга. Я не мог разобрать, что они шептали, но угадывал слова нежности и даже, мне показалось, более смелые речи. Раньше я часто задумывался, есть ли сексуальная жизнь в старости. По сути, это был вопрос, касавшийся меня лично: умрет ли во мне желание с возрастом? Стану ли я в старости сексуально бесчувственным? Часто я расспрашивал бабушку, случаются ли в доме престарелых романы. И был изумлен и обрадован открытием, что тяга к поцелуям не иссякает никогда. Бабушка пересказала мне сплетни про некоторых пансионеров и даже поведала про вспышки ревности. И теперь я не мог оторвать глаз от пары, переставшей ласкать друг друга, но слившейся в тесном объятии, длившемся, как мне показалось, вечность. Эти две фигуры будто стояли на страже, заслоняя нас от смерти.

С той поры в своих любовных переживаниях я ни на мгновение не упускал из виду старость. Я решил, что надо сполна наслаждаться тем, что нам дарит судьба, забыв про всякие можно и нельзя, про всякую мораль. Я понял в ту минуту, насколько человеку необходимо чувственное влечение. Чувственность — первооснова жизни. Мне кажется, когда помнят про старость, то и любят иначе. Я говорю не о страхе смерти, не о сексуальной ненасытности, происходящей от сознания хрупкости и мимолетности нашего существования; я говорю о том, чтобы накопить за жизнь — возможно, неосознанно — сокровища, в которых мы будем черпать силы, когда придет физическая немощь. Я еще больше полюбил женщин, меня завораживала в них каждая мелочь, я стал просто одержим наслаждением. Мне хотелось, чтобы все женщины были моими и, не задавая лишних вопросов, жадно, как воровки, впивались в мои губы, а после так и оставались бы для меня чужими, несмотря ни на что. Не случайно эти мысли родились у меня именно в тот момент; это было из той же области, что и обмен взглядами с девушкой на кладбище: трагедия жизни всегда тесно связана с эротической комедией. Я продолжал смотреть на обнимающуюся пару, а бабушка по-прежнему была неизвестно где. Я думал о старости, которая терпеливо ждет меня где-то. Я тоже буду когда-нибудь лежать на смертном одре и мечтать, чтобы кто-нибудь еще хоть раз подарил мне нежность и ласку. Мне вспомнилась книга Кавабаты «Спящие красавицы»; там старики приходят в некое подобие борделя, где они могут спать рядом с юными девушками. Но речь не о сексе, а о том, чтобы идти навстречу смерти с ощущением рая. Идти к смерти не одному, а вместе с молодой женщиной, которая дарит тебе свое дыхание, свой аромат, а мужчина может украдкой грезить, зарывшись в ее рассыпавшиеся волосы. Вокруг меня была смерть, а я мечтал об одном: умереть от любовного восторга.

Знаменитый японский писатель, лауреат Нобелевской премии 1968 года, Кавабата острее, чем кто-либо другой, чувствовал прекрасное. Поиски красоты облекались у него в чувственные переживания. Именно чувственность стала для него убежищем в жизни, начавшейся с череды трагедий. Отец его умер от туберкулеза, когда мальчику едва исполнилось два года; очень скоро за отцом последовала мать. Оставшись в три года круглым сиротой, Кавабата был, кроме того, разлучен с сестрой, которую ему не суждено было никогда увидеть, так как и она прожила недолго. Ребенка взяли к себе бабка и дед, но судьба была безжалостна: вскоре умерла и бабушка. Так что первые детские воспоминания Кавабаты связаны только с дедом, с их уединенной жизнью. Так прожили они восемь лет. Когда мальчик подрос и понял, какая беда приключилась с его семьей, дед сказал ему: «Нас долго преследовала смерть, это обязывает нас любить». Сорок пять лет спустя датская журналистка спросит, почему в его книгах смерть занимает такое место. Кавабата вспомнит слова деда и ответит: «Смерть обязывает человека любить».

Я не спал двое суток и дошел до того, что все вокруг виделось мне сквозь пелену разноцветных точек. Как во сне или при мучительном пробуждении. Контуры предметов расплывались и таяли, я ощущал себя в каком-то зыбком, ускользающем пространстве и все время пытался схватить несуществующие предметы. Голова кружилась, но я не решался в этом признаться. Хозяин гостиницы зашел меня навестить, как он делал теперь каждый вечер, и заметил мою бледность. Я рассказал ему все, и тут он вспылил:

— Что же ты мне сразу не сказал? Ступай домой и отоспись!

— Но… а как же вы?

— Это тебя не касается!

Он был очень заботлив. Сказал, что придумает что-нибудь, в крайнем случае подежурит сам. «Тряхну стариной», — добавил он с широкой улыбкой. Он был из тех, кто делает добро с таким видом, будто связанные с этим неудобства им даже нравятся. Меня это очень тронуло. Я вернулся домой и обнаружил, что, оказывается, ночью тоже можно спать.

Несколько раз я просыпался и не сразу мог понять, где я. Проходило несколько секунд, прежде чем я начинал различать контуры предметов в комнате, и тогда уже включалось сознание. Счастье, должно быть, это когда вот так утром открываешь глаза и оказываешься на пороге собственной жизни, удивляясь, что ты — по-прежнему ты. Этот миг похож на ранние детские воспоминания, смутные обрывки видений, которые почему-то всплывают в мозгу на протяжении многих лет[13]. Мы ничего не знаем о том, почему память выбирает именно эти, а не другие моменты. Эта избирательность иррациональна: так, я помню цвет моей прогулочной коляски, лицо няни, убийство Джона Леннона; но ни одного воспоминания не сохранилось от детского сада, где я провел три года, или от путешествия с родителями по Испании; я не помню смерти собаки, которую, по свидетельству родных, обожал. Сохранились лишь цвета, голоса, какие-то смутные образы — нечленораздельное мычание косноязычной памяти. А может, это расщелины, через которые, если долго копать, можно добраться до глубин нашего детского восприятия. Вот о чем я думал, проснувшись, в то утро. Это была попытка убаюкать самого себя, создать иллюзию, будто время замерло, лишнее мгновение задержаться на краю просыпающегося сознания; еще немного побыть на рубеже этого дня, который предстояло прожить.

Я собирался поехать навестить маму, но прежде хотел еще раз заглянуть в дом престарелых — на всякий случай. Я понимал, что раз директриса не позвонила отцу, значит, ей нечего нам сообщить. Все замерло на мертвой точке. Приехав, я смог убедиться в этом воочию: лицо директрисы воплощало ту самую мертвую точку. Дама заявила, что не спала всю ночь и что наша ситуация ее крайне удручает. Она связалась по телефону со своими коллегами, директорами других заведений, и те подтвердили, что и у них случались подобные происшествия. Но всякий раз речь шла о дряхлых стариках, совсем выживших из ума. Случай с моей бабушкой относился к разряду исключительных. Директриса предложила мне кофе, или чаю, или чего я сам пожелаю, но я решил не задерживаться. Я не мог понять, насколько она искренна. Мне казалось, она изображает волнение, чтобы от нее отвязались. Что-то неизменно раздражало меня в этой твари — теперь, задним числом, я могу с уверенностью сказать, что это была самая настоящая тварь, — она старалась перевести стрелки на себя, выставить себя главной пострадавшей. Я пришел к ней сам не свой от страха за бабушку, а она разыграла спектакль, от которого мне сделалось совсем тошно. Точно это я должен ее успокаивать, повторять, что все уладится, все будет хорошо. Она не имела права так себя вести. В гробу я видал ее кофе с чаем, я хотел одного: чтобы она нашла мою бабушку.

Я поскорей убрался из этого ужасного заведения, клянясь себе, что ноги моей больше там не будет. Я бродил по улицам наугад, как и накануне. И когда я уже решил, что все бесполезно, произошло нечто очень важное. Так оно всегда и бывает. Я оказался около парикмахерской, куда часто захаживала бабушка. Почему же я до сих пор сюда не заглянул? Парикмахерша должна хорошо знать свою постоянную клиентку. Известно, что парикмахерам люди много чего рассказывают. Кстати, это касается и косметологов, и массажистов — всех, кто оказывает такого рода услуги. Ведь человек сидит или лежит в полном бездействии; это обычно располагает к откровенности. Парикмахерская оказалась совсем крошечной, она выживала лишь благодаря соседству с домом престарелых. Хозяйку, кажется, звали Марилин — по правде говоря, точно не помню, но положим, ее звали Марилин. Она сидела на диване и листала журнал. Увидев меня, она воскликнула:

— О, сколько работы!

[13] Коснусь заодно вопроса, который не дает мне покоя: почему стираются детские воспоминания? Конечно, физиологических объяснений много, мозг еще не сформировался и все такое. Но мне не хочется думать, что этим все исчерпывается, наверняка есть и другая причина. Детство — это зачастую область простых удовольствий, маленький рай бесхитростных радостей, самых элементарных и без труда достижимых. Помнить об этом, естественно, небезопасно. Наверно, мы бы никогда не взрослели, если бы эти сладостные моменты продолжали жить в нашем сознании. Мы бы постоянно скучали по этому блаженству, эти воспоминания парализовали бы нас.