Житие оптинского старца Макария: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Интересен и весьма назидателен взгляд старца Макария на современное ему монашество — что весьма приложимо и к нашему времени. Так писал он 5 июля 1860 года, незадолго до своей кончины, к одному иерарху: «При взгляде на нынешний образ жизни монашества — как мы далеко уклонились от того пути, который нам показан в отеческих учениях, — сердце болезнует! И вместо того чтобы искать доброго бисера, сокровенного на селе сердец наших, довольствуемся одною внешностию. А чтобы подвизаться на страсти, мали и редцы обретаются; и чрез слабости наши бываем соблазн миру, вместо того чтобы быть свет миру. Вы изволите замечать, что охота к чтению отеческих книг начала истребляться в монахах. Вот это и служит причиною к расслаблению, так как нет побуждения к деятельной иноческой жизни. Может быть, и есть из новоприходящих, что имеют ревность и желание спастися; но, видя примеры слабости, прежде осуждают их, потом и сами порабощаются оным, не имея верного окормления и отвержения своей воли и разума, — что могло бы привести их к смирению как сильному оружию на все вражии сети. Немудрено, что и в религиозных журналах нынешнего времени проявляется что-то такое невыгодное о жизни монашества. А о других литературных изданиях нечего и говорить! И все это разливается по всему христианскому миру, который не смотрит на свои слабости, а зорко взирает на монашеские и малые недостатки. Впрочем, мы не должны обвинять судящих нас, но находить в себе вины, смиряться, приносить покаяние; и Господь силен спасти и извести изо рва оного, виденного преподобным Пахомием, скорбьми, напастьми и болезнями. Хотя и горестно смотреть на наши слабости; но многие, приходящие в обитель, обретают защиту от стрел вражиих, коим могли подвергаться в мирской жизни. Только, сколько мог я заметить, неполезно и опасно слишком юных принимать (в монастырь); ибо они более подвергаются влиянию слабой стороны и, навыкнув худому, не скоро могут прийти к истинному пути, так что ни к монастырю, ни к миру не бывают способны. На сих днях мне случилось слышать сравнительный пример иноческой и мирской жизни. Один странник безногий ползком обошел многие монастыри и на вопрос одного монаха, как он находит монастырскую жизнь в сравнении с мирскою, отвечал: „Не все равные обители; но думаю так: луг когда огорожен, то и трава на нем растет хорошо; а вне ограды бывает потоптана и поедена“. Простой, но разительный пример! Еще ободряет нас писанное Иоанном Карпафийским к индийским инокам утешительное слово274. Надобно молить Господа, да сохранит иноческий чин в нашем любезном отечестве и подаст силу и крепость к побеждению видимых и невидимых врагов христианству и монашеству»275.

Но какие же у смиренного старца Макария, всегда мирного в духе молитвенника, были скорби, или кресты духовные? Писал он однажды к своим севским родным: «У меня скорбей нет; скорби — мои грехи». Однако к концу жизни посетили старца и скорби. Они состояли в том, что между ним и настоятелем монастыря, архимандритом Моисеем, всегда жившими в мире и обоюдной искренней любви, произошел некий разлад, который, впрочем, как сейчас увидим, происходил не от сердечной нерасположенности друг к другу, а от разных взглядов на дела. Так, например, настоятель любил производить в монастыре постройки, по-видимому даже излишние, а для этого по необходимости сводил монастырский лес и вводил обитель в долги, которых и без того было много.

Старец же Макарий, наоборот, как выше было сказано, по любви к природе желал лес сберегать, и не затевать лишних построек, и не увеличивать без особенной нужды монастырского долга. Передавалось об этом и самому настоятелю; а он только, бывало, скажет: «Да, уж не человек создан для дерева, а дерево для человека» — и затем продолжал свое дело. Время, однако, оправдало предприятия архимандрита Моисея. Все кажущиеся излишними его постройки впоследствии оказались годными и нужными, и долги обители вскоре после его кончины были уплачены одним благодетелем, имевшим большое расположение к архимандриту Моисею и к брату его игумену Антонию и вообще ко всей Оптиной обители. Заметим, кроме этого, что, производя, казалось бы, ненужные постройки, архимандрит мог быть еще и в таком убеждении: если он, заслуженный и всеми уважаемый настоятель, ради монастырских построек сведет некую часть леса, то все это ему будет прощено и высшим начальством, и своим братством или, по крайней мере, не будет для него остановок в деле; преемнику же его, новому настоятелю, пришлось бы по этому поводу понести немалые скорби: ему совсем бы могли запретить сводить лес, несмотря на крайнюю в том нужду, или, по крайней мере, дело это могло бы сильно тормозиться.

Еще: архимандрит Моисей, отчасти по недостаткам бедной в то время Оптиной пустыни, отчасти же, вероятно, и по склонности к подвижнической жизни, хотел между братиями искоренить чаепитие. Придет, бывало, к нему какой-либо брат попросить чайку — настоятель встретит его такими словами: «Тебе чаю?» — «Да, — скажет, — пожалуйте, батюшка». Ответит: «Чаю воскресения мертвых» — и не даст. И начнет увещевать брата, говоря, что травка эта, именуемая чаем, привозится из страны иноземной, от народа языческого, и потому небезгрешно христианам, в особенности монахам, употреблять ее. Старец же Макарий, видя среди людей ослабление нравов, не сочувствовал в этом настоятелю и, напротив, говорил, что вследствие более и более укореняющейся в людях привычки пить чай искоренить между монахами чаепитие уже невозможно, да и спасение вовсе не в том состоит, чтобы не пить чаю. Но настоятель продолжал действовать по-своему.

Затем старец Макарий усиливался обратить внимание настоятеля на более важное упущение по обители, именно: что при отправлении служб церковных певчие монахи спешно стали петь и свободно стали держать себя на клиросах, отчего, по замечанию старца, терялось благоговение к церковным службам. Но должно заметить, что, во-первых, пение все-таки было не очень спешное, а во-вторых, архимандрит Моисей был уже в преклонных летах — и стар, и слаб. Выстаивать ежедневно и без протяжного пения долгие оптинские службы для утружденных ног его, как можно думать, было обременительно. А кроме того, как трудно было ему управляться с певчими, можно заключать из того, что, по его же словам, при обращении с певчими, да и с прочими братиями во время своего долгого настоятельствования он очень много потерпел скорбей. Потому, вероятно, теперь уже он не столько обращался к виновным со словом назидания, сколько тайно молился о вразумлении их на полезное, как и всегда это было у него в обычае, оберегая в то же время себя от расстройства душевного.

Таким образом, всегда и во всех делах безусловно покорный старцу Макарию и по смирению своему принимавший его советы как бы из уст Самого Бога, архимандрит Моисей теперь стал действовать совершенно вразрез старческим советам, так что батюшка Макарий, всегда и всех склонявший к миру и боголюбезному послушанию и никак не ожидавший такого от добрейшего настоятеля своего, до того огорчен был его поступками, что в присутствии близкого своего ученика и преемника по старчеству, иеромонаха Амвросия, с тугою сердечною сказал: «Эх! Должно быть, за грехи мои Господь наказывает меня». Все же это, как выше сказано, показывает, что разлад между старцем Макарием и архимандритом Моисеем не имел существенной важности, так как не основывался на недоброжелательстве их друг к другу.

Подтверждается это и тем, что, как далее увидим, по кончине старца Макария настоятель воздал почившему заслуженную им великую почесть при искренней сердечной скорби о потере этого великого духовного вождя и светильника.

Глава 21

Последние годы и обстоятельства жизни старца отца Макария, его предсмертные страдальческие дни и блаженная кончина

Жизнь старца батюшки Макария близилась к концу, и здоровье его все более и более ослабевало. На поздравительное письмо севских родственниц в ноябре 1859 года он отвечал: «Благодарю вас за поздравление меня со днями моих рождения и Ангела. Да, уж 71-й год. Долго ли будет пришельствие, неизвестно. А как явиться пред Богом, не знаю. Буди воля Господня над нами! Вы скорбите о моем нездоровье, но оно изменчиво. Нельзя сказать, чтобы я лежал; но иногда бодрствую и хожу, а иногда уж и никуда не гожусь. Слава Богу о всем! Да душа-то больше тела. Тело поболит, да и тем кончится; а душевная-то болезнь простирается в вечность. Избави нас, Господи, от сей болезни и даруй исцеление!»

За два года до своей кончины, именно в 1858 году, старец Макарий принял пострижение в великий ангельский образ — схиму. Мысль об этом в первый раз выражена была старцем при получении известия о кончине Киевского митрополита Филарета (Амфитеатрова), основателя оптинского скита, постриженного перед кончиной в схиму с именем Феодосия, который скончался 21 декабря 1857 года. К нему старец имел великую любовь и благоговение, как писал он вскоре после кончины святителя своим севским родным: «Думаю, уже вы слышали о кончине достоблаженного митрополита Киевского Филарета 21-го числа декабря. Жаль, что Церковь лишилась такого иерарха; но, видно, пришло время почить ему от трудов своих и получить награду за оные. Молитвами его да помилует нас Господь!»

Впрочем, хотя старец о своем здоровье писал: «…иногда уже никуда не гожусь», однако до самой своей предсмертной болезни был на ногах и даже летом 1860 года, незадолго до своей кончины, имел возможность съездить в Калугу, в Калужский Лаврентьев монастырь — место летнего пребывания калужских владык, чтобы проститься с отъезжавшим в Санкт-Петербург для присутствования в Святейшем Синоде уважаемым архипастырем своим Григорием. Там, в ожидании, пока владыка окончит прием просителей, старец пошел пройтись по монастырскому саду. Остановившись против виденного им сельца Железники, бывшего имения его родителя, Николая Михайловича Иванова, он указывал сопровождавшим его место, где стоял их дом и окружавшие его службы, и рассказывал сохранившиеся в памяти его впечатления детства. Потом на монастырском кладбище отыскал при помощи одного штатного служителя поросшую травой могилу иеромонаха Павла, бывшего настоятеля Площанской пустыни, который некогда постригал его в монахи, и с чувством умиления поклонился его могиле, сказав: «Добрый был старец!» Затем, помолчав, примолвил: «Вот и нам всем предлежит путь, одному ранее, другому позже, а мне уж и пора…» То был его намек на близкую свою кончину. Между тем, окончив прием посетителей, Преосвященный пригласил старца с другими немногими к столу и во время трапезы был весьма милостив и внимателен к батюшке, ласкал его и сам клал кушанье на его тарелку. Наконец, распростившись с милостивым владыкой, старец в тот же день отъехал сначала в Тихонову пустынь и, пробыв там двое суток, возвратился в свой скит.

Был и еще замечательный случай, указывавший на близость кончины старца Макария. За год перед этим (одна) очень близкая к нему помещица, благочестивая старушка Мария Михайловна Кавелина, подверглась сильной болезни, так что была на краю гроба. Между прочим по своей вере к старцу она просила его помолиться Господу, чтобы Он продлил дни ее жизни ради свидания с любимым своим сыном, оптинским иеромонахом, который был тогда в отлучке из обители. Старец сказал ей утвердительно: «Ты выздоровеешь, а умрем мы вместе». Слова старца подтвердились. Бывшая в опасности умереть — выздоровела, но после того говорила близким: «Бойтесь моей смерти, с нею связана жизнь старца, вот что он сказал мне». Это предсказание старца, вместе с другими вышеприведенными намеками на близкую его кончину, показывает, что ему было тайное от Господа извещение о времени его отшествия из этого мира. Кроме того, он часто говорил ученикам своим: «Пора, пора домой!» Но они не обращали на эти его слова особенного внимания, может быть отчасти потому, что мысль о смерти как одно из духовных деланий никогда не оставляла его. Некоторые же из братий обратили внимание на следующее неожиданное обстоятельство. Внутри скита на юго-восточной стороне росли три вековые сосны — две от одного корня, а третья немного поодаль. Старец настоятельно сберег их от посечения, которому при разведении на этом месте сада подверглись другие росшие с ними деревья. Скитяне всегда между собою переговаривали так: «Эти три сосны — символ союза наших старцев; две от одного корня — напоминают родных братьев: отца архимандрита Моисея и отца игумена Антония, а стоящая поодаль — нашего батюшку отца Макария». Когда же летом без всякой видимой причины эта последняя сосна внезапно засохла, вид ее наводил на скитян невольную грусть, причину которой каждый угадывал, но не хотел высказать, боясь быть предвестником общей скорби. Когда же старец заболел, братия уже открыто стали сообщать друг другу, на какие мысли их невольно наводил вид этого засохшего дерева, которое, будучи сперва обязано старцу сохранением от посечения руками человеческими, засохши потом по воле своего Творца, сделалось предвестником кончины своего благодетеля, старца Макария.

Теперь будем следить за состоянием здоровья старца по дням. 23 августа 1860 года вышеупомянутая старушка Кавелина скончалась. В здоровье старца в этот день, кроме обычной по временам слабости сил телесных, ничего особенного не замечалось. Он даже настолько был бодр, что мог пойти в монастырскую гостиницу, где находилась умиравшая старушка, и присутствовать при блаженной ее кончине. Она скончалась, сидя в креслах, через четверть часа после принятия Святых Христовых Таин, сказав бывшему при ней своему духовнику: «Такой радости и сладости, какую я теперь ощущаю, нельзя выразить никакими словами». Прослезившись при этом, старец назвал эту тихую, наподобие угасавшей свечи, кончину «преподобническою», примолвив: «Я считаю себя счастливым, что Бог сподобил меня видеть кончину праведную».

25 августа батюшка Макарий имел возможность выйти в облачении вместе с другими на погребение старушки. Вечером того же дня, накануне празднования Сретения чудотворной Владимирской иконы Божией Матери, старец, который особенно чтил эту икону, как и его предместник, старец и вместе духовный друг и спостник иеросхимонах Леонид, по обычаю своему, как и в прежние годы, отправил в честь ее в своей келье с несколькими близкими своими учениками всенощное бдение и отошел ко сну в здравом состоянии духа и тела, преподав им предварительно обычное благословение. Ученики разошлись с миром по своим кельям, не имея, по-видимому, никаких причин ожидать той скорби, которую породил наступивший день.

Двадцать шестого числа, на самый праздник, в пятницу, собираясь к обедне, старец вдруг почувствовал припадки болезни мочезадержания и ее последствия, на которую, впрочем, жаловался иногда и прежде. В обители в это время случился городской белевский врач господин Базелев, который, будучи приглашен к больному, тотчас оказал ему первоначальную помощь, но, к сожалению, не мог остаться на некоторое время при старце для наблюдения за действием данного лекарства. К вечеру того же дня, когда больной стал чувствовать себя хуже, он благословил находившегося при нем иеромонаха Леонида (Кавелина) согласно последнему предложению съездить в находящееся близ Оптиной пустыни имение князя Д. А. Оболенского и пригласить домашнего его врача, но, к крайнему прискорбию, иеромонах не застал его у князя: врач уехал несколько дней тому назад на свою родину. На обратном пути через город Козельск, заехав к козельскому городскому врачу господину Б-ву, отец Леонид получил у него необходимые советы, которые по возвращении его в обитель и были немедленно приведены в исполнение.

Двадцать седьмого, суббота. Особенного облегчения от лекарственных пособий не виделось. Вечером исповедавшись, старец в следующий день после ранней обедни причастился Святых Христовых Таин и предал себя в волю Божию.

Тридцатого, вторник. В шесть часов утра старец опять причастился в келье Святых Христовых Таин во время ранней обедни. Вслед за этим, по его собственному желанию, совершено было над ним Таинство Елеосвящения, которое совершал игумен Антоний с шестью иеромонахами. Несмотря на то, что по слабости сил старец не мог в это время не только стоять, но и сидеть и потому возлежал на одре, он все-таки сказал, чтобы певчие пели все положенное пение великопостным напевом, и даже сам двукратно голосом напоминал им этот напев. Вслед за Таинством началось трогательное по своей знаменательности прощание больного с братиями.

Старец преподавал всем им прощение, смиренно в то же время испрашивая его у них и себе самому. Хотя он и во все предшествовавшее время болезни был бодр духом, но после совершенного над ним Таинства святого Елеосвящения заметно еще более укрепился духом и телом. С поразительным спокойствием, ясностью ума и твердостью воли он сделал необходимые распоряжения на случай своей кончины до малейших подробностей. Благословлял всех приходивших и, утешая скорбных учеников своих словом и делом, оделял их образками, четками, книгами и тому подобными видимыми знаками своего отеческого к ним благоволения.

Следующий день — 31 августа — был для оптинцев одним из дней надежды. Старец был совершенно покоен духом и беседовал с приходившими к нему. Замечательно только было, что преподавал он им духовные наставления кратко и выразительно, так что каждый вопрошавший, несмотря на спокойствие старца и возбуждаемую этим в окружавших его надежду, невольно чувствовал, что это наставление последнее, что недалек день и час, когда эти всегда благоглаголивые уста сомкнутся навеки, и потому, выходя из всегда поучительной кельи старца под влиянием такой мысли, плакался горько. Приближенные ученики его, не обманывая себя относительно положения больного, спешили воспользоваться казавшейся бодростью его сил для испрошения решения вопросов, которые для каждого из внимавших себе могли быть названы вопросами жизни. Например, к кому благословит он относиться духовно после его кончины, как поступить в том или другом предстоявшем случае иноческого пути. И старец невозбранно, ясно и спокойно удовлетворял сим вопрошениям, конечно и сам сознавая, что дни его уже сочтены перед Господом. На вопрос учеников: «Как нам быть без Вас, батюшка?» — старец указал им в Алфавитном патерике ответ аввы Исаака на точно такой же вопрос его учеников. Там написано: «Сказывали об авве Исааке — когда он был близок к преставлению, собрались к нему старцы и вопросили: что мы будем делать без тебя, отче? Он же сказал: вы видели, как я вел себя пред вами; если хотите подражать сему, сохраняйте и вы заповеди Божии, и Бог пошлет благодать Свою и сохранит место сие; если же не будете сохранять заповедей, не пребудете на месте сем. И мы также скорбели, когда отходили от нас ко Господу отцы наши; но, соблюдая заповеди Господни и завещания старцев, жили так, как будто они были с нами. Поступайте так и вы — и спасетесь»276.

Это предречение старца Макария — «не пребудете на месте сем» — кажется, прежде всего касалось нового скитоначальника, который по своей еще небольшой опытности в жизни духовной имел неосторожность после кончины старца Макария несколько уклониться от его старческих заветов и потому в непродолжительном времени под предлогом повышения по воле высшего начальства выведен был из скита в иной монастырь с возведением его в сан игумена. Выходили, кроме его, из скита со временем и еще некоторые иноки.

1 сентября. Болящий имел утешение видеть в своей келье боголюбивых старцев — настоятеля обители архимандрита Моисея и брата его по плоти и по духу игумена Антония; долго беседовал, особенно с первым; причем они преподали друг другу взаимное прощение и благословение. Проникнутый чувством горести о предстоявшей потере, отец архимандрит выражал это чувство многим из посетителей обители смиренными словами: «Видно, за грехи мои Бог наказывает меня, отнимая у обители опытного старца, а у меня духовного друга и мудрого советника». А игумен Антоний, неоднократно и после навещавший старца, лишь плакал и молился, как и многие другие. В монастырских церквях множество спешно прибывших с разных сторон лиц обоего пола и всех сословий, пользовавшихся духовными наставлениями старца, беспрерывно служили молебны и, проливая горячие слезы, усердно молились Господу о его выздоровлении. А в промежутках церковных служб они стояли у скитских ворот, жаждая услышать от выходивших из них благую весть о состоянии здоровья старца, готовые поверить всякому слову надежды. В течение всего этого дня братия, как скитские, так и монастырские, невозбранно входили к старцу получать от него благословение и последние наставления.

Сентября второго числа приехали ожидаемые старцем племянницы его, инокини Севского женского монастыря. А после полудня одна из преданных духовных дочерей старца277 по первому известию о болезни его прибыла из Москвы и привезла ему от митрополита Филарета драгоценный дар — финифтяную Владимирскую икону Божией Матери и не менее драгоценное обещание молиться о нем ко Господу Сил. Другая боголюбивая особа прислала старцу свою семейную святыню — крест с вложенной в него частицей Животворящего Древа Креста Господня. Надо было видеть, с каким умилением и духовным восторгом принял старец обе эти святыни и с каким радостным видом показывал потом посещавшим его дар глубокоуважаемого и сердечно чтимого им архипастыря — икону, висевшую на груди его вместе с упомянутым крестом.

3 сентября, после скитской обедни, старец причастился Святых Христовых Таин, которые принесены были ему из церкви.

В следующий день, 4 сентября, чувствуя ослабление сил, старец принимал весьма немногих. Статс-секретарю князю Д. А. Оболенскому, нарочно приехавшему со своим семейством и с графинею Протасовой узнать о его здоровье, выслал из своей образной кельи через иеромонаха Леонида на благословение икону, которую благочестивый князь принял с благоговением, как последнее благословение отходившего из этого мира подвижника. После вечерни, часов в восемь, больной пожелал еще приобщиться и принял Святые Тайны уже сидя в креслах. Несмотря на страдальческое свое положение, старец, как духовный воин Христов, до конца жизни не оставлял своего иноческого оружия — молитвы. Тихие восклицания: «Мати Божия! Спаситель мой!» — сопровождали почти каждый болезненный вздох его. Во все время болезни умиравшего ходившие за ним братия вычитывали для него своевременно положенные скитские молитвенные правила, которые он выслушивал с глубоким вниманием и умилением. Также просил близких учеников своих читать некоторые назидательные статьи из творений святых отцов, духовнопомазанное слово которых составляло его ежедневную духовную пищу. Последние из читанных для него статей были: Слово святого Кассиана к Леонтину игумену и главы святого Иоанна Карпафского278. Между прочим, старец объявил окружавшим его, что лекарства ему наскучили и он более принимать их не будет.

Пользовал старца в продолжение многих лет главным образом окружной врач Иван Львович Плетнер, не православный, а, кажется, или католик, или, может быть, лютеранин. Нужно было подать больному при мочезадержании помощь, на что сам старец сначала не соглашался и, только уступая усиленным просьбам окружавших его близких учеников, не мог с ними не согласиться. Однако действие врача было неудачно. Между тем старец испытывал жесточайшую боль. Впрочем, какого числа это было, положительно сказать нельзя.

5 сентября, понедельник. По совету медика больной перенесен был из своей тесной опочивальни в соседнюю с ней приемную комнату и положен, по собственному его желанию, на полу. Этим, кроме большего простора для прислуживавших и пребывания в более чистом воздухе, старец доставил и утешение братии и посторонним посетителям: они могли хоть через окна наглядеться в последний раз на отходившего от жизни своего любвеобильного отца. В наступившую ночь с понедельника на вторник скончался в монастыре схимник Иларион, старец лет девяноста279. После утрени по обычаю троекратный в монастыре редкий удар в большой колокол известил братию об отшествии в вечность одного из среды их. Этот унылый и протяжный звон, внезапно раздавшийся среди ночной тишины, тяжело отозвался в сердцах народного множества учеников и учениц старца, наполнявших все монастырские гостиницы. Они думали, что слышат весть о кончине их отца и благодетеля, и, встревоженные этою мыслью, бежали в беспорядке к скитским воротам, которые оказались запертыми. Смятение это, впрочем, продолжалось лишь несколько минут и было успокоено вестью из монастыря, что умер иной старец.

Шестое число, вторник. С наступлением утра появилось у старца занятие духа — прежняя всегдашняя его болезнь, что уже само по себе составляло худой признак. После поздней обедни он причастился Святых Христовых Таин. Утром того же дня приехали к больному, кроме своего, козельского, еще два медика, привезенные настоятелем Малоярославецкого Черноострожского Николаевского монастыря архимандритом Никодимом по собственному его усердию к старцу, но уже было поздно. Им выпало на долю, расспросив о ходе болезни, лишь подивиться доблественному терпению духовного воина Христова, который укреплял себя памятью страданий святых мучеников, ограждаясь крестным знамением; принимал самые горькие врачевства, страдал — и молчал или тихо стенал и вместе молился.

К вечеру того же дня больному сделалось значительно хуже, и потому он пожелал вторично приобщиться Святых Таин и приобщился в восемь часов, сидя в креслах, после чего страдания его несколько уменьшились. Около полуночи потребовал он своего духовника и после получасовой беседы с ним, получив его напутственное разрешение, просил прочесть отходную, которую слушал сидя. Затем, по желанию и просьбе больного, прочитаны были с вечера канон и акафист Божией Матери, а во время утрени канон и акафист Сладчайшему Иисусу, причем замечено было, что во время чтения страдания не только уменьшались, но и совершенно прекращались. Больной часто обращал слезящий умильный взор свой то на стоявшую против его ложа на столике икону Спасителя в терновом венце, восклицая: «Слава Тебе, Царю мой и Боже мой!» — то на особенно чтимую им Владимирскую икону Божией Матери, говоря: «Мати Божия! Помози мне!» — или, простирая безмолвно руки к Царице неба и земли, молился о скорейшем разрешении от телесных уз. Страдания от занятия духа продолжались всю ночь. Больной при помощи ходивших за ним братий то подымался, то опять ложился, то просил посадить его в кресла, но в духе был совершенно спокоен и тих, как дитя у груди матери, выражая благодарность за попечение о нем окружавшим его то нежноотеческим взглядом, то благословением, то безмолвным пожатием руки и слезами. Так наступило утро того дня, в который Господь благоволил поять к Себе душу верного раба Своего.

7 сентября, среда. День предпразднства Рождества Божией Матери, к Которой старец, как и все православные подвижники, питал глубокую сердечную веру, выражая ее постоянно призыванием всесвятого Ее имени, чествованием Богородичных праздников, келейными всенощными бдениями в честь некоторых икон Пресвятой Богородицы и, наконец, неопустительным чрез всю пятидесятилетнюю иноческую жизнь чтением в честь Ее ежедневных канонов и в положенные дни — акафиста. В шесть часов утра в последний раз старец удостоился приобщиться Святых Таин — Тела и Крови Христовых, которые в этот раз принял уже от телесного изнеможения лежа, но в полной памяти и с глубоким чувством умиления. После причащения произнес он троекратно с воздением рук горе́: «Слава Тебе, Боже наш! Слава Тебе, Боже наш! Слава Тебе, Боже наш!» И это были последние его слова. Почти через час после этого, при окончании чтения канона на разлучение души от тела, на девятой песне, старец предал свою праведную душу в руце Божии, окруженный сонмом своих близких учеников и других преданных ему особ, проводивших при нем бессонные ночи при неиссякаемых источниках слез. Кончина старца была мирна и тиха, проста и вместе величественна, как и вся жизнь его, угасшая, словно вечерняя заря светлого дня, оставив в сердцах преданных ему глубокую ночь печали.

Тотчас по кончине старца по обычаю пропет был установленный Святой Церковью канон по исходе души, и тело его честно опрятано было руками близких его учеников; причем, согласно завещанию усопшего, возложена была на него освященная на Гробе Господнем схима, привезенная ему в дар в 1859 году из святого града Иерусалима бывшим и служившим некое время в Иерусалимской миссии иеромонахом Леонидом (Кавелиным). При вести о кончине старца-подвижника кельи его наполнились разного рода людьми, по просьбе которых началось тотчас, одна за другой, беспрерывное служение панихид, которое продолжалось как до выноса тела почившего в церковь, так и после выноса. Церковь скитская, бывшая во все время жительства в скиту старца предметом его особого попечения, куда поэтому преимущественно обращалось усердие и всех духовно относившихся к старцу, была убрана с особой заботливостью и тщанием, как в Светлый праздник. Ярко пылали многочисленные свечи, возжигавшиеся приходившими помолиться о упокоении души старца посетителями. Сквозь дым кадильного фимиама виднелся гроб, усердием одного христолюбца обитый бархатом, а усердием прочих духовных детей старца покрытый дорогой парчой. Тотчас после переноса тела в церковь прежде всего совершена была по усопшему соборная панихида игуменом Антонием с шестью иеромонахами. Затем панихиды сменяли одна другую до глубокой ночи. Все теснились к дорогому гробу, чтобы поклониться святолепно возлежавшему в нем покойнику. Надгробное рыдание сливалось с надгробным пением. Слезы искренней любви орошали дорогие останки дорогого старца. Это был праздник веры, исполнение еще в этой жизни обетования Господня воздать каждому по делам его.

[274] Блаженного Иоанна Карпафского Слово подвижническое и весьма утешительное к инокам, находившимся в Индии. В славянском «Добротолюбии». Издается Оптиной пустынью на русском языке особым листком. — Примеч. авт.

[275] Собрание писем старца Макария. Письма к монахам. Письмо 2. — Примеч. авт.

[276] Достопамятные сказания о подвижничестве святых отцев. С. 115. — Примеч. авт.

[277] Наталья Петровна Киреевская.

[278] Статьи эти в славянском «Добротолюбии», в 4-й части. — Примеч. авт.

[279] Схимонах Иларион, в монашестве Иоанникий (Родионов; † 06.09.1860).