Охота на Церковь: читать начало книги онлайн

Оперуполномоченный Николаев был вежлив и не пялился на нее, как охранники в тюрьме. От тех дурных, сальных взглядов Мусю Заборовскую почти тошнило.

– Отец из бывших дворян, мать крестьянка, – гордо произнесла она.

– Род занятий?

– Учащаяся. Готовлюсь поступать в педагогический институт.

– По-моему, вы готовитесь к чему-то другому. – Покончив с анкетой, чекист все-таки уставился на нее. Мусе вдруг стало не по себе: его глаза казались пустыми, мертвыми.

– По-вашему? – иронично переспросила девушка, преодолев отвращение. – И к чему же?

Не спуская с нее бесчувственного взгляда, Николаев резко перешел на совсем иной тон:

– Ты понимаешь, сучка, что подставила своего отца? Ему теперь не ссылка, а расстрел светит из-за дочки-контры.

От гнусного слова Заборовская вздрогнула. Страшно ей не было, но нарастало омерзение.

– Почему вы со мной так разговариваете? – Ее голос звенел от возмущения. – Я вам не дешевка из заводского общежития. А отцом не пугайте, я знаю, что он на вас работает, стучит вам. Кто же таких ценных сотрудников расстреливает?

– Ты хуже дешевки, красава. Ты против советской власти поперла со своими дружками. Я не знаю, кому из них ты была подстилкой, можешь это оставить при себе…

– Прекрати меня оскорблять, подонок! – гневно воскликнула девушка. – Иначе я расцарапаю тебе твою лисью морду!

– Говори, шалава, – остервенел Николаев, – кто еще входил в ваше террористическое подполье? Кого из своих подружек ты лично вовлекла?

– Сам-то ты кто? – ответно взвилась Муся. – Бандит-мокрушник, рецидивист, каторжная плесень… – Вдруг до нее дошел смысл его слов, она осеклась. – Никакого террористического подполья у нас не было. Придумайте что поумнее!

Сколько ни храбрилась она, все же страх понемногу начал проникать в сердце, холодить кончики пальцев. Чекист внимательно наблюдал за ней. Вдруг наклонился над столом, почти лег животом на следственное дело, чтобы сократить расстояние между ними. С поганой улыбкой дохнул на нее:

– Осознала, Маруся, чем все это для тебя кончится?

Заборовская отвела взгляд и замкнулась. До конца допроса не издала больше ни звука.

Часть II

Чекисты

В этот дом с рожицами купидонов на фасаде, бывшее купеческое жилье, приспособленное под квартиры партийных работников, Морозов пришел с единственной мыслью: спасти Женю. Странным образом вещь, которая могла погубить нескольких человек, в его спасательном плане играла главную роль. Он не стал класть ее в портфель, приобретенный на барахолке, потертый, но вполне представительный, чтобы ходить с ним в редакцию «Муромского рабочего». Обыкновенную школьную тетрадку Морозов нес на себе, за поясом под рубахой, крепко затянув ремень, – как драгоценность, которую нельзя доверять никаким сумкам и подвергать риску быть украденной уличным жульем. Весь пеший путь от собственного дома до Московской улицы он почти физически ощущал, как обжигает эта серая бумага в тонкой рыхлой обложке, как звоном наковальни отдаются в мозгу простейшие слова: «Прочти и подумай о своей жизни…»

Сын раскулаченного и погибшего в ссылке крестьянина, Морозов свою судьбу принимал как математическую данность и никогда не спорил с ней. Не пытался подчинить ее мечтам о том, что все могло быть иначе или что все еще может стать иначе, если не смиряться, не склонять голову перед силой, ломящей солому. Он загривком чувствовал, нутром затаившегося, недотравленного зверя знал, что сопротивляться этой властной силе невозможно и бессмысленно. Воссев на бывшем царском троне, она распоряжается всем – от засеивания земли злаками и штампования болванок заводским рабочим до направления мыслей целого народа, до жизни и смерти любого, кто заикнется о своем несогласии. Противление растущей с каждым годом, давящей грубой силе безнадежно, как человеку, придавленному и переломанному рухнувшим деревом, невозможно самому выбраться из-под губительной тяжести. Можно только, не делая лишних движений, дождаться подмоги извне, а для этого постараться сохранить дыхание жизни. Вдохнуть дыхание жизни в сердца и души прибитых, униженных, искалеченных, вернуть им веру в добро, в справедливость, в братство между людьми. Дать им силы жить на полувздохе и терпеть невыносимую боль.

Знание о том, что кто-то решается действовать иначе – по глупости и недомыслию, щенячьему простодушию, от чесоточного зуда или по иным причинам, – оставило бы Морозова равнодушным, происходи все это где-то далеко, не затрагивая близких ему людей. Но теперь им овладел холодный гнев, который подпитывался страхом не за себя…

Едва увидев человека, открывшего дверь квартиры, он испытал дурное предчувствие. Его четко продуманный, тонко выверенный план мог пойти прахом. И все потому, что тот, кому в сценарии отводилась роль основного двигателя действия, оказывался на поверку к ней непригодным. Председатель Муромского райисполкома Бороздин был пьян: об этом извещали налитые алкогольной тяжестью глаза. Он еще мог связывать слова, и понимать услышанное, и даже кое-как мыслить, но сама попытка залить беду спиртным за версту разила отменной бесхарактерностью и трусостью.

– Что ты там врал по телефону?.. – Даже в нетрезвом бормотании партийца, упавшего в кресло перед низким столиком с бутылками, отчетливо слышался хамоватый начальственный тон. – Что можешь вытащить моего сына из этого… этого дерьма? Кто ты такой? Газетный писака. Что ты можешь?.. Мой сын в лапах НКВД. Ты себе представляешь, что это?! Он единственное, что у меня есть… кроме партии! Теперь его забрали, а меня исключат из партии. Кто я буду? Никто, ноль без палочки… Но если можно спасти сына…

Его рука потянулась к початой бутылке водки. Другая была пуста. Морозов успел перехватить, убрал недопитую на шкафчик-бюро. Сам остался стоять. К Бороздину он испытывал отвращение пополам с брезгливой жалостью.

– Сразу хочу внести ясность в наши отношения. Мне плевать, во что игрались сынки партийных папаш, комсомольцы-энтузиасты, борцы за дело Ленина. Но из-за них может пострадать дорогой мне человек…

– Его мать бросила меня и сына, ушла к другому, – продолжал бубнить Бороздин. – Мы с ним одни на свете. Но Игорек меня не любит… я ему как враг… А что я могу?.. – истерично выкрикнул раздавленный горем родитель. – Против партии идти? Никогда этого…

– Что им могут предъявить? – оборвал Морозов пьяные стенания. – Только разговоры. Подростковая блажь, никаких доказательств подрывной деятельности. А вот это, – он выложил на стол взрывоопасную, как мина, тетрадку, – доказательство. Наверняка тут есть и почерк вашего сына.

Жирная надпись на обложке вещдока гласила: «Журнал “Карась и щука”. Выпуск 1»…

Витька Артамонов выкатился из кустов больничного парка прямо под колеса полуторки. Морозов ударил по тормозам: «Сдурел?!» Витька как ни в чем не бывало залез в кабину. «Поехали». – «Я на станцию. Тебе в поселок?» – «На завод. Прогуливаю смену. Все из-за этого». Артамонов бросил на сиденье между ними серую тетрадь, загнувшуюся после скрутки в рулон. «Что это?» Морозов глянул мельком, но подвоха не почувствовал. Витька раскрыл тетрадь и полистал: «Слушай, советский человек! Разве мы сейчас живем той жизнью, за какую боролись и умирали наши отцы, деды и старшие братья?.. СССР – страна, где нет прав и закона, страна невинных жертв и наглых палачей, страна, где царят раб и шпион… Все население Советского Союза делится на три категории: те, кто сидел в тюрьмах ОГПУ – НКВД, кто сидит там сейчас и кто будет сидеть потом. Других нет…»

Полуторка взвизгнула тормозами и мало не дотянула капотом до чугунного фонаря. Морозова вдавило грудью в баранку, Витьку шарахнуло лбом о стекло. «Что это?!» – совсем другим тоном повторил Николай.